Следующий удар пришёлся не по лицу. Он был подлее. Всей мощью своего тела он всадил кулак мне в живот. В самое мягкое, самое беззащитное место. Мир на миг исчез в белой пелене боли. Воздух вырвался из лёгких с тихим, жалким всхлипом. Я сложилась пополам, всё перед глазами поплыло в красных брызгах. И внутри... внутри что-то ёкнуло. Страшно, пронзительно, чётко. Не боль. Движение. Отчаянный, испуганный толчок. Мой ребёнок. Он дёрнулся, будто пытаясь увернуться от этой грубой силы.

— Нет... — выдохнула я, и это было уже не слово, а стон, мольба, обращённая в никуда. На тупом инстинкте руки накрыли живот.

— «Нет»? — он взревел, схватил меня за волосы и с силой пригнул, прижав лицом к холодной, шершавой бетонной стене. Штукатурка впилась в кожу. — Ты сейчас будешь говорить «да» на всё! Где дневник? Кому ты звонила?!

Его пальцы, пахнущие табаком и дорогим лосьоном, впились в мою челюсть, выкручивая голову набок. Я видела в тёмном отражении окна своё лицо — разбитое, опухшее, с одним глазом, который уже заплывал. Чужое лицо.

— ГОВОРИ!

— Катись ты к чёрту! — сплёвывая кровянистую слюну, прохрипела я, чувствуя жгучую боль в ребрах на каждую попытку вдохнуть. — Наа… Хуй!

Удары посыпались один за другим, схватив за волосы, оттащил меня с кровати. Руки, ноги, стены. Мне казалось, он бил меня всем и обо всё. Я только стонала. Закрывая живот руками. Понимая, что лучше так, пока я не потеряю сознание. Только тогда у меня появится шанс спастись, только в этом случае. Потому что если он сейчас достанет ствол, медленно скосив заплывшие от кровоподтёков глаза, я взглянула на труп медсестры, завёрнутый в чёрный пакет. Если он достанет ствол… Я тут же лягу рядом с нею.

Дверь с грохотом открылась, шарахнувшись о стену, окончательно слетая с петель.

— Кэп! — я не могла рассмотреть человека, стоящего на пороге, всё, как сквозь толщу воды, размыто.

И только пульсирующая боль. Вот она была везде, бесконечная и оглушающая. Что-то текло по шее. Подняв дрожащую руку, провела до самого уха, понимая, что течёт из него, поднеся пальцы к лицу, тихо чертыхнулась. Кровь… Судя по всему, от удара головой о стену лопнула барабанная перепонка.

— Какого хера тебе надо? — свистящий голос прямо надо мной.

— Там… Вам нужно это увидеть. На краю посёлка появился вертолёт, и разведчик доложил, что с шоссе на Дмитровку свернуло пять машин.

— Да твою душу мать! — он обернулся и наклонился к моему лицу. — Ты сдохнешь тут, сучка. Сдохнешь так же, как и твоя мать. — Капли слюны летели на лицо. — А ведь мы хотели по-хорошему. Твоему отцу нужно было только отдать нам древник и шахты, и мы бы тебя отсюда увезли и никому не дали в обиду… Но… Правила игры изменились.

— А что так? — прохрипела я, отползая к стене, подтягивая колени и запрокидывая голову, ухмыляясь, глядя на него снизу вверх.

И тут я увидела, как его глаза блеснули. И в них не было триумфа. Не-е-ет, это был страх. Ужас загнанного зверя. Сквозь вату боли и гула я услышала звук работы винтов вертолёта.

Боль стала разливалась по телу густой, вязкой, пульсирующей смолой, уже выключая сознание. Даже сидеть больше не было сил, я заваливалась на бок, жар щеки холодил лёд серого бетонного пола. В глазах темнело, но где-то в самой глубине, под слоями этой агонии, тлела одна, раскалённая докрасна мысль: «Он придёт. Он убьёт тебя за это. И я буду смотреть. Я буду смеяться».

И я засмеялась. Лёжа в пыли, в крови, под градом ударов, я издала тихий, срывающийся, глухой смешок.

— Ты... боишься, — выдавила я сквозь сжатые, окровавленные губы. — Боишься его. Боишься правды. И ты уже проиграл.

Его глаза, налитые кровью, расширились. Не от злобы. От щемящего, животного страха, который прорвался сквозь ярость. Он замер, кадык нервно дёрнулся. Даже сквозь кровавые разводы я увидела, как он побледнел, услышав то, что услышала и я.

Снаружи. Глухой, сокрушительный удар. Не выстрел. Что-то тяжёлое, врезающееся. Потом — крики. Не его людей. Чужие. Чёткие, отрывистые команды. И автоматные очереди. Короткие, по три — четыре выстрела. Профессиональные. Без паники.

Штурм. Они здесь.

Лицо Сидорчука обвисло. Злоба сменилась паникой, паника — остервенением загнанного зверя. Он подскочил к окну, вглядываясь в зимние сумерки, медленно переползающие в ночь, тихо матерясь, сжимая ладони в кулаки.

— Свен! — коротко, выстрелом крикнул он. — Убери здесь всё. Ничего не должно нас связывать с этим местом. Всё в Рендж! Тело в машину, и эту сучку тащи туда же. В случае чего используем её как щит или будем торговаться. Я не хочу сдохнуть в этой проклятой стране. Нужно, чтобы приготовили борт! Взлёт через сорок минут с частного аэродрома. Звони, сукин сын!

Удар кулаков по подоконнику, развернувшись, он подошёл к сейфу в углу, к пистолету, лежавшему на столе.

Я осталась лежать на полу, прижав ладонь к огненным полосам на животе, прислушиваясь к нарастающему хаосу за дверью. Каждый вдох обжигал рёбра. Каждый удар сердца отдавался в разбитом лице и в онемевшем теле тупой болью. Но на моих губах, сквозь кровь и слюну, дрожала улыбка. Кривая, безумная, но — улыбка.

Он обещал, что придёт.

Он сдержал слово. Как всегда.

Грубая рука в моих волосах.

— Давай, сучка… Давай! — хлопок по разбитой щеке.

Я попыталась открыть глаза. Застонала, медленно поднимаясь с пола, обхватывая ладонями руку, тянущую меня за волосы вверх. Гулкий коридор. Как я переставляла ноги, я не представляю. Спощное марево огненного ада боли, которая буквально полосовала всё тело, стреляя вырубающими сознание вспышками. Пока меня не засунули в машину. Почему-то «Кайен», хотя я ясно слышала, что «Ровер», но думать уже было некогда, откинувшись на сидение, я завалилась на огромный черный мешок, который тут же разошёлся, и из него вывалилась женская рука с кольцом на мизинце… Странно… Почему мне кажется, что я знаю это кольцо… Почему? И тьма… Пеленой сначала вроде даже звуки и чёткими вспышками световые пятна, но потом… глухо. Пустота ледяная и звенящая.

Снова удар, снова боль, вырывающая меня из спасительного забытья.

— А ну давай на хер отсюда. Ты мне ещё нужна, дрянь. Я ещё с тобой не закончил.

Меня выволакивают из салона, не удержавшись на ногах, я падаю лицом в снег, дикий крик боли разрывает грудную клетку, шарахая мучительными волнами снова и снова. Рёбра, судя по всему, были сломаны.

— А ну вставай! — рывок вверх, и я медленно поднимаюсь. Всё тело трясёт мелкой дрожью, я сейчас упаду и больше уже не встану, а за спиной нарастает гул, словно я стою на рельсах, а прямо на меня летит товарный состав.

— Твою мать, сууука! — крик, дикий нечеловеческий, который тут же перекрывается грохотом и жаром такой силы, что я почувствовала запах своих же палёных волос.

А потом что-то ударило меня в спину. Ударило так, что меня оторвало от земли, подбрасывая вверх. В спину тут же впивается боль, мир мелькает и кружится в бешеной каруселе, а я лечу. Лечу.

Лечу…

Пока со всей дури не шарахаюсь обо что-то головой, и мир гаснет, гаснет уже, наверное, навсегда. Бездарно и пошло.

Главное, что я успела ему сказать. Жаль, что всё закончилось вот так... За секунду до нашей любви. А мать…. А мать, всё-таки, из меня бы получилась херовая, так что так, наверно, даже лучше.

Наверно.

Прости, малышка… Но не в этот раз и не со мной.

Боль…

Боль бывает разная. Острая и тупая, разлитая и точечная, постоянная и с периодичностью, с криком и стоном. Моя боль была бесконечной и молчаливой. Я ничего не чувствовала, кроме неё. Всё тело простреливало ею на каждое движение, даже на каждую мысль.

А ещё холод…

Я не просто замёрзла, мне казалось, что я превратилась просто в кусок льда. А в низу живота и внутренняя поверхность бёдер, всё было покрыто ледяной коркой, потому что я, кажется, описалась, пока находилась в глухой несознанке. Но самое главное, что я была жива. Хотя... Тихонько постанывая, шевельнула рукой, вывернутой под каким-то неестественным углом. И приглушённо вскрикнула. Плечо было выбито.