Первый раз она лишь коснулась меня губами, неумело, почти рвано. Потом, словно набравшись смелости, взяла в рот глубже. Она была неопытна, её движения были робкими, иногда зубы слегка задевали меня, но это было... чертовски возбуждающе. Видеть эту маленькую, дерзкую фурию у своих ног, с её распухшими от моих поцелуев губами, старающейся угодить. Кайфовее могла быть только одна картина. Но не сегодня. Скоро. Осталось совсем чуть-чуть. Она чуть сжала зубы, чуть не отправив меня в стратосферу, заставив вздрогнуть и низко застонать.

— Тц, детка, не торопись. — выдавил я, сжимая кулаки, откидывая голову и снова наблюдая за ней сквозь ресницы.

Я положил руку ей на голову, не давя, просто направляя, задавая ритм.

— Вот так, киса, — хрипло прошептал я. — Молодец. Глубже.

Она что-то буркнула, не выпуская меня изо рта. Отчего я глухо хмыкнул, закрывая глаза, посылая всё на хер. Пока она что-то там делала внизу, неумело пытаясь найти свой ритм. Её язык скользил по самой чувствительной части, лаская меня, выбивая из моей груди приглушённые стоны, а её пальчики нежно обхватывали тяжёлый ствол, доводя меня до исступления. Ощущения были на грани невыносимого. Я запрокинул голову, глядя в потолок, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение внизу живота.

— Сейчас кончу, — предупредил я её, пытаясь отстраниться.

Но она лишь глубже взяла меня в рот, и её пальцы вцепились в мои бёдра, не давая уйти. Её глаза, поднятые на меня, горели тем же вызовом. А у меня появилось идиотское ощущение, что я её подопытный кролик, на котором эта зараза оттачивает своё мастерство.

Это стало последней каплей. Спазм пронзил меня, и я тупо взорвался в её горячем влажном ротике, чувствуя, как моё семя наполняет его, сдавленно застонав её имя. Она поперхнулась, но не отпрянула, проглотив всё до последней капли, и только потом отстранилась, тяжело дыша, с победным, до дури чумным блеском в глазах.

— Ну как? — Прищурившись, опять с этим долбанным вызовом хрипло спросила она.

— На первый раз пойдет. — стараясь не рассмеяться, процедил я, подхватывая её под мышки и подтягивая вверх, укладывая голову на свою грудь. — Тут всё дело в практике, — зарываясь пальцами в её волосы, сипло выдавил из себя я. — Чем чаще практиковаться, тем лучше будет получатся.

— Понятно. — буркнула она. — Значит, попрактикуюсь, потом, когда ты свалишь.

— Я тебе попрактикуюсь. — ревность накрыла внезапно, и мне это ни хера не понравилось. — Все практики только со мной.

Она хмыкнула и потёрлась носом о мою грудь, укладываясь по удобнее и затихая под боком.

Мы снова лежали рядом, совершенно обессиленные, покрытые потом. В воздухе стоял терпкий запах секса, который забивал лёгкие. Тишина в комнате была оглушительной. Я перевернулся на бок, глядя на неё. Она смотрела в потолок, но уголок её рта был поднят в едва заметной улыбке.

— О чём ты думаешь? — Тихо спросил я, касаясь пальцами вишенки соска.

— Это было офигенно, гораздо лучше, чем всё, что было до этого. — простая фраза, которая выморозила меня в хлам.

Я и сам не понял, как оказался между её бёдер, как мой член уже снова упирался в девственное лоно, раздвигая нежные складки.

— Кто он? — рявкнул я, делая еле заметное движение. — Стеф, маленькая дрянь, кто этот утырок.

Она закусила губу и подняв руку, пальчиками провела по моим губам.

— Мои пальцы. — еле слышно выдохнула она, оглушая меня такой простой. Откровенной истиной, заставляя снова перевернуться на спину, выходя из неё в последний момент и прижать к себе эту нереальность с сумасшедшими глазами.

— Пальцы… — смеялся я, сходя с ума и от ревности, и от облегчения. — Пальцы, чтоб я сдох.

— Пальцы, чтоб я сдох, — засмеялся он, и этот смех был странным — с облегчением и какой-то дикой ревностью. Он прижал меня к себе так сильно, что я пискнула. Ведь сейчас придушит, гад такой. А потом каким-то неуловимым движением перевернул меня на спину, снова оказавшись надо мной. Его губы обжигали, а тихие слова, сказанные приглушённым шёпотом, заставляли сердечко колотиться так быстро, что мне казалось, оно сейчас просто улетит, разорвав грудную клетку: — Детка. Ты невероятная.

И я таю, снова и снова, растворяюсь в безумстве его глаз, пытаясь держаться за реальность, не давая себе утонуть окончательно. Потому что так не бывает, потому что потом будет больно. Так больно падать, разбиваясь на куски. Он смотрел на меня в темноте, тяжело дыша, закрывая собой от всего мира, а потом рухнул рядом, снова притянув к себе.

— Пальцы… — снова пробормотал он, и скоро его дыхание стало ровным и глубоким.

А я лежала, прижатая к его горячему потному телу, и не могла уснуть. От него пахло опасностью, сексом, чем-то совершенно чужим и притягательным. Этот запах сводил с ума. Я боялась пошевелиться, боялась разбудить его. Боялась, что он проснётся и поймёт, какая я на самом деле маленькая, глупая и как мне страшно. Мысли скакали, как взбесившиеся тараканы, взрывая мозг, пока усталость не накрыла меня тяжёлым покрывалом, и я не уснула, прижимаясь к нему, чувствуя, как огромное сердце стучит за моей спиной, а горячая рука согревает мой живот.

Липкие щупальца прошлого продирались сквозь плотный туман, затягивая меня, лишая сил, не давая двигаться. Мой старый кошмар, уже знакомый каждым кадром, в котором мне снова десять лет. Мы едем к бабушке. Я сижу сзади. Солнце слепит, а у меня кружится голова от духоты и запаха бензина.

— Пап, остановись, пожалуйста. Меня тошнит.

Отец, хмурый, как всегда, фыркает, но притормаживает на обочине.

— Вылезай, походи немного, подыши, но недолго. Мы уже и так опаздываем. Скоро начнёт темнеть.

Я выхожу, опираюсь о горячий бок машины. Мама трогает мой лоб.

— Бледная совсем. Давай садись на моё место, впереди не так укачивает.

Мы меняемся местами. Я пристегнулась, глотнула прохладного воздуха из открытого окна. Мама улыбнулась мне с заднего сиденья.

— Потерпи немного, зайка. Скоро приедем.

Потом — скрежет тормозов, не наш, чужой, страшный. Огромная тень фуры, заполонившая всё окно. Удар. Стекло бьётся. Боль.

Тишина. Потом стоны. Папины. Я пытаюсь повернуть голову. Он весь в крови, пытается разбить стекло, которое, вот ведь глупость какая, осталось целым.

— Галя! — хрипит он.

Я оглядываюсь. Как же больно. Почему я не вижу маму?

— Мама... — Слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью, текущей из рассечённого лба. Липкая масса жжёт глаза. И мне даже не кажется странным, почему всё заднее сидение красное, почему мамина рука под таким странным углом, почему только хриплый стон. Который я не узнаю. А потом я вижу её лицо. Её лицо... Я закрываю глаза. Не могу смотреть.

— Алик… — Её голос едва слышен, в уголках губ пузырится кровь. — Стеф… Она… твоя… Твоя дочь… Прости… Ничего не было…

Дальше — сирены, монотонный, на одной ноте, разрывающий грудь крик, чьи-то руки, которые тащат меня прочь.

Я проснулась от собственного крика, разрывающего грудь.

— Стеф, детка, — сильные руки и жар огромного тела, в которое я вжимаюсь, ещё даже не понимая, кто я и где я. Я вжалась в его тепло, в этот запах — табак, мужская кожа, что-то безопасное и чужое одновременно. Дрожала мелкой дрожью, не в силах её остановить. В глазах стояли слёзы, а в ушах — оглушительный гул того давнего удара, скрежет металла и тишина, страшная тишина после.

— Тихо, тихо, девочка, — его ладонь легла мне на затылок, прижимая лицо к его груди. Я слышала, как бьётся его сердце — ровно, громко, успокаивающе. — Это сон. Всё уже прошло. Я рядом.

Он не спрашивал «что случилось?». Не требовал объяснений. Он просто держал. Одна его рука была у меня на спине, большая тёплая ладонь водила медленные круги, согревая ледяную кожу. Другая — всё так же на затылке, его пальцы путались в моих волосах, массируя кожу, прогоняя моих демонов.

Я пыталась дышать глубже, подстраиваясь под его ритм. Вдыхала его запах, и понемногу дрожь начала отступать, сменяясь странным, щемящим чувством в груди. Такого со мной ещё никто не делал. Не относился к моим кошмарам как к чему-то само собой разумеющемуся. Не пытался успокоить словами. Просто… был рядом.