— Ну зачем? — шептала я. — Зачем? Ты не виноват, маленький, но… Это так не вовремя. И… Прости, но твой отец — это не тот человек, от которого бы я хотела иметь детей. Прости. Прости. Ну хочешь, мы побудем вместе ещё чуточку, а потом… И ты знаешь, я ведь буду отвратительной матерью. Так что тебе лучше вернуться обратно и поискать мамочку получше, которая будет тебя ждать. И любить тебя она тоже будет. Правда-правда.
И до утра слезы. Я уговаривала себя, его. Я ненавидела эту сволочь — его отца, из-за которого сейчас всё это проходила одна, принимая решение слишком тяжёлое, слишком больное и неправильное. Но оно было единственно возможным.
А потом, потея, кусая губы, я сидела под дверью гинеколога, снова убеждая себя, что всё решила правильно. Что потом я обязательно найду самого лучшего мужчину, создам с ним семью и забеременею… Лет через пять, а лучше десять. Но потом. Не сейчас.
— Зимина.
Я ведь не совершаю ничего предосудительного. Я учусь, работаю. Ну когда, когда мне заниматься ребёнком?
— Зимина!
Да и не умею я ни черта! Какая из меня мать? Держите меня семеро! Да и вообще, о чём это я…
— Зимина, вы так и будете сидеть или всё-таки зайдёте в кабинет? Господи, что за день!
— Простите… — Краска шарахнула по щекам. Руки затряслись, а ноги.
О них я вообще молчу. Они вмиг стали тяжёлыми, к ним словно гири привязали. Каждый шаг с неимоверным трудом. Еле переступая, желая оказаться где угодно, только не здесь, я вползла в кабинет и плюхнулась на стул, оглядываясь, стараясь взять себя в руки.
Огромный светлый, он пропах антисептиком и влажной стерильностью. Всё слишком белое, слишком чистое. Настолько чистое, что режет глаза. Взгляд цепляется за плакат, и я нервно сглатываю, непроизвольно закрывая живот ладонью, пока глаза скользят по надписи: «Вы хотите, чтобы жизнь вашего ребёнка прервалась здесь?!!». Серые стены, гинекологическое кресло и окровавленная простыня, свисающая с него. Это моё будущее. Мрачное, раскрашенное в кроваво-красные тона. И где-то за заднем фоне голос врача:
— Имя, фамилия, возраст, чем занимаюсь, с какого возраста веду половую жизнь.
Так много вопросов ни о чём. А я… Я сейчас вообще не здесь, а в этом кресле с плаката.
— Последние месячные? — Она всё что-то пишет, что-то строчит, как пишущая машинка, даже не глядя в мою сторону, а мне херово так, что хочется сдохнуть.
Перед глазами календарик, который я уже выучила наизусть.
— Восьмое августа. — На автомате выдаю я.
— Общее самочувствие? Тошнота? Слабость? Головокружения?
Я кивала, не в силах вымолвить ни слова. Да, да, да…
— Ну что ж, Стэфания Альбертовна, карту мы с вами заполнили. Проходите на кресло, раздевайтесь ниже пояса и готовьтесь.
Холодное кожаное ложе. Железные подставки для ног, как в том кресле с плаката. Унизительная поза. Отвернувшись и зажмурившись, я старалась отключиться, мысленно улететь подальше отсюда, пока её руки в перчатках, смазанных холодным гелем, проводили осмотр. Я чувствовала, как всё внутри сжималось от стыда и отчаяния.
— Мы закончили, — стянув перчатки, она отвернулась к окну, подписывая стёкла. — Одевайтесь. Хотя… Проходите так и ложитесь на кушетку. Сделаем сразу УЗИ.
Вернувшись в кабинет, легла на кушетку, закрывая глаза. Главное — не смотреть. Пока ты не видишь, этого как будто и нет.
Прохладный гель и датчик, скользящий по животу. Медленно-медленно.
Врач повернула монитор в мою сторону. Экран был тёмным, с размытыми серыми тенями, в которых я ничего не понимала.
— Смотрите, — её палец с коротко остриженным ногтем ткнул в экран, указывая на небольшой тёмный овал, чётко очерченный в хаосе светлых и тёмных пятен. — Вот наш малыш. Видите? Он уже хорошо закрепился в полости матки. Плацента формируется хорошо.
Я уставилась на это нечто, больше похожее на таракана. Это было так... абстрактно. Просто пятно. Непонятное чёрно-белое нечто на экране. Внутри меня не бушевали материнские чувства, не просыпалась нежность. Только леденящий ужас и полное отчуждение. Это была она. Та самая «ошибка». Теперь у неё было место жительства и официальный статус.
— У нас тут всё в норме, — улыбнулась врач, перемещая датчик, и на экране что-то шевельнулось. — Размеры соответствуют сроку.
И тут её палец остановился на чём-то внутри того самого овала. На чём-то крошечном, пульсирующем.
— А вот... — её голос на секунду смягчился, — видите? Это сердцебиение.
И я увидела. Маленькую яркую точку, которая ритмично, настойчиво мигала в центре тёмного овала. Как крошечный маячок в кромешной тьме. Бим-бим-бим. Быстро-быстро.
Всё замерло. Шум в ушах стих. Дыхание перехватило.
Это было уже не просто пятно. Не абстрактная «беременность». Это было живое существо. Крошечное, беззащитное, но уже борющееся за своё существование с таким упорством, с каким мигала эта точка. Его собственное сердце. Оно уже билось. Само.
Моя рука непроизвольно дрогнула и потянулась к животу, но застыла на полпути. Я не могла прикоснуться. Не могла принять это.
«Не смей! — мысленно прошипела я. — Не трогай! Не думай! Не люби!»
— Частота хорошая, — голос врача снова вернул меня в реальность. — Всё в порядке.
Я продолжала смотреть на экран, и этот маленький настойчивый огонёк прожигал во мне дыру, через которую медленно, против моей воли, начинало просачиваться осознание страшной, необратимой правды.
— Ну что, — врач наконец подняла на меня глаза. Её взгляд был спокойным, профессиональным, изучающим меня, как блоху под микроскопом. — Беременность маточная, развивается нормально. Токсикоз в пределах нормы для вашего срока. Когда планируете встать на учёт?
На учёт? Какой учёт? Сделав глубокий вдох, сжимая пальцы в замок, чтобы они не тряслись, отворачиваюсь от чёртового экрана.
— Я… я хочу сделать аборт, — глухой, совершенно не мой голос.
В нём нет ничего. Сухой и надтреснутый. Голос убийцы, который сейчас вынесет приговор совершенно ни в чём не виноватому маленькому живому существу.
Тишина наступила внезапно, раздавливая меня, разрывая на куски. Откинувшись на спинку стула, женщина сдвинула пальцем очки на кончик носа, оглядывая меня холодным осуждающим взглядом. Её лицо моментально стало похоже на маску. Невозмутимым и неподвижным.
— На каком основании?
— Я… не планировала этого ребёнка. Не могу его растить. У меня нет мужа, нет поддержки, я учусь… — заготовленные фразы застревали в горле, по щекам ползли предательские слёзы.
Ну почему так тяжело-то?
Врач внимательно и бесконечно долго на меня смотрела, словно что-то выискивая, пока не перевела взгляд на экран с моими данными.
— Согласно результатам осмотра и УЗИ, — её голос стал твёрдым, почти металлическим, — у вас срок: четырнадцать недель и три дня.
Она делает паузу, давая мне осознать.
— На таком сроке, — она говорит чётко, разделяя слова, — об аборте по социальным показаниям не может быть и речи. Медицинских оснований для прерывания беременности у вас также нет. Вы здоровы. Плод развивается нормально.
Она смотрела на меня, и в её глазах я читала не осуждение, а жёсткую истину. В её глазах я была убийцей.
— Вы не просто беременны, девушка. Вы находитесь на пороге второго триместра. Речь уже идёт не о прерывании, а о полноценных родах в не таком уж и далёком будущем. Вам нужно не решение об аборте принимать. Вам нужно готовиться стать матерью.
Слова вырвались откуда-то из самого тёмного коридора моей души, из комнаты моих кошмаров, рваные, обугленные страхом. Я слышала, как они прозвучали в тишине кабинета, но не сразу осознала, что это сказала я.
— А если... — голос сорвался, я сглотнула ком, подступивший к горлу, и заставила себя договорить, глядя в пол, а не на врача. — А если ребёнок... от родного брата?
Воздух в кабинете застыл. Даже привычный шум компьютера будто стих. Я чувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд врача. Он прожигал меня насквозь, выискивая сумасшествие, ложь или ту самую страшную правду.
