Он сделал свою знаменитую МХАТовскую паузу, чтобы я успела себя почувствовать полным ничтожеством, дав этим словам повиснуть в воздухе насмешкой и приговором.

— Кроме того, сегодня после обеда ты подъедешь в медицинский центр «Евромед». К четырём часам. Там тебя ожидает приём у гинеколога. Мне требуется полный отчёт о твоём… состоянии, — он слегка поморщился, словно произнося что-то неприятное. — И квалифицированное заключение о том, насколько действительно поздно что-либо… изменять.

Размазал, уничтожил. Да? Да? Пофиг! Пойду! Я сделаю всё, что ты хочешь, мне всё равно. Ты даже не представляешь, что там, где я сейчас, ниже уже не упасть. А он…

Последнюю фразу он произнёс с лёгким, едва уловимым ударением, и в его ледяных глазах на мгновение мелькнуло что-то острое, хищное. Ему нужно было не просто знать. Ему нужно было подтверждение его власти. Подтверждение того, что я и всё, что теперь происходило со мной, — всего лишь актив в его играх. И если этот актив можно было бы безболезненно ликвидировать, он бы не задумываясь это сделал.

Отец повернулся, чтобы уйти, даже не дожидаясь ответа. Мой голос застрял в горле комом бессильной ярости и боли. Он не просто ставил меня перед фактом. Он демонстративно вёл меня на поводке, показывая, кто здесь хозяин. И теперь на кону была не только моя свобода, но и жизнь того, кто был внутри.

— Я хочу учиться дальше. — процедила я ему в спину, вскидывая подбородок, сжимая кулаки.

Его спина напряглась. Лёгкий поворот головы и взгляд, скользнувший по мне, замирающий на моём животе.

— Вперёд. — усмехнулся он. — Надолго ли? Думаю, до того момента, пока не родишь своего уб…

— Не смей! — прошипела я, подскакивая к нему, глядя на него снизу вверх. — Не смей. — Медленно проговаривая каждую букву со свистом. — Это мой ребёнок. И если ты ещё раз скажешь хоть слово…

— Не привязывайся к нему. Если сегодня врач всё подтвердит, сразу после родов ты напишешь отказ. Арсу не нужен…

Развернувшись, он вышел из моей комнаты, громко хлопнув дверью, а я опустилась на пол, оставшись в тишине, с трясущимися руками и осознанием собственного бессилия.

Я одевалась, стараясь не думать, не анализировать, не включаться в сеть. Чистый автоматизм. Водитель уже ждал меня у дверей особняка. То, о чём мечтают миллионы: дом на Рублёвке, машина С-класса и личный шофёр — все атрибуты мира избранных, а для меня лишь элементы клетки. Красивой, дорогой, но от этого не менее душной. Места, где меня методично ломали, вырывая по кускам всё, что делало меня мной.

В универе я существовала в режиме полного автопилота. Зачёты, лекции, тупые вопросы, не менее тупые ответы. Всё плыло перед глазами, как в густом тумане. Звуки доносились будто из-под воды. Я была физически здесь, но мой разум витал где-то далеко, в лабиринте собственного страха и безысходности.

И снова в «Майбах» и по главной площади с оркестром в «Евромед», где уже ждал отец.

Стеклянные двери, безупречно чистые полы, тихая, почти церковная атмосфера и запах денег, который слегка припорошили лимонной дезинфекцией. В холле, в кожаном кресле, за чашкой эспрессо, сидел он. Мой отец. Он отложил в сторону газету, и его ледяной взгляд безразлично мазнул по мне. Ни слова приветствия. Ни намёка на эмоции.

Он поднялся, кивнул администратору, и мы двинулись по длинному, стерильному коридору. Его шаги были чёткими и уверенными. Мои — неуверенными, будто я шла на эшафот. Каждая клеточка тела кричала о желании развернуться и бежать. Но куда? Прутья клетки были прочны. И, в конце концов, это было моё решение. Я сама вернулась домой. Светлый кабинет, заискивающий взгляд акушера-гинеколога.

— Стэфания Альбертовна, идите за ширму. Сначала осмотр, потом УЗИ и потом уже заполним документы. Вы согласны?

Подняв голову, срисовала имя на бейджике.

— Анна Сергеевна. Делайте то, что считаете нужным, только давайте побыстрее с этим закончим. — криво улыбнувшись, встала и прошла в соседнюю комнату. — Пап, ты тоже хочешь заглянуть или не будем шокировать тётю? — зло засмеялась я, растирая по щекам слёзы, костеря на чём свет стоит свой гормональный фон.

Осмотр длился минут десять. Всё это время я лежала, отвернувшись. Глядя в белую стенку, стараясь даже не думать ни о чём. Потом так же безучастно натянула форму и вышла из-за ширмы, проходя в кабинет и усаживаясь напротив врача.

— Ну что ж, пока всё хорошо. Проходите на кушеточку.

И всё по новой. Мне хотелось смеяться в голос, и я это сделаю. Потом, когда выясню всё. И начну… Я бросила на отца раздражённо-удовлетворительный взгляд. Начну. Уставившись в потолок, я лежала, стараясь дышать ровно, пока датчик УЗИ скользил по коже, оставляя холодные дорожки. Каждое слово врача било по натянутым струнам моих нервов. Какой-то театр абсурда.

— Состояние удовлетворительное. Шестнадцать недель. Развитие плода соответствует сроку, — бубнила, глядя в монитор, Анна Сергеевна. — Угрозы прерывания нет. Я не вижу ничего, что могло бы вызвать ваше беспокойство, Альберт Францевич, или тревогу будущей мамочки.

Она отложила датчик и повернулась к моему отцу, сидевшему в кожаном кресле, как тень отца Гамлета.

— Аборт? — жёстко спросил он.

— На таком сроке? Простите меня, конечно, но об аборте не может быть и речи. Только по жизненным показаниям матери, коих, повторюсь, нет.

Я видела, как пальцы отца, лежавшие на подлокотнике, сжались. Во всём этом идеальном виде, на витрине полного спокойствия и контроля, выбивалась одна единственная деталь, говорившая о том, что он в бешенстве, — это побелевшие костяшки пальцев. Он ждал совершенно другого. Он хотел убедиться в моей лжи. Увы и ах! Жрите, не обляпайтесь. Вердикта, дающего ему право стереть эту «ошибку», он не услышит.

— Поставьте её на учёт, — его голос прозвучал как удар хлыста, отсекая пространство для манёвра. — Здесь. Полное наблюдение. Отчёты — мне.

Врач кивнул, щёлкая мышью.

— Конечно. Данные вашей дочери уже внесены, а вот что касается данных отца…

— Ставьте прочерк! — рявкнул отец, медленно поднимаясь с кресла.

Для него в последнем акте этой пьесы ничего интересного, судя по всему, уже не было.

Он нехотя повернул ко мне голову.

— Я буду ждать тебя в машине. — сухо процедил он, разворачиваясь к дверям.

Он ждал, что я согнусь, сломаюсь, пробормочу какую-нибудь ложь или расплывусь в унизительных оправданиях под давлением его молчания.

Но что-то перещелкнулось внутри. Какая-то пружина, сжатая до предела, вдруг распрямилась с такой силой, что выжгла весь страх дотла.

Я подняла голову. Прямо. Высоко.

— Ну почему же прочерк. — криво улыбнувшись потянула я, вставая, поправляя юбку. — У моего ребёнка есть отец.

Я видела, что он застыл, а потом резко обернулся, встречая его взгляд без тени сомнения. В горле пересохло, но голос прозвучал чётко, громко и неумолимо, как приговор:

— Соболев. Даниил Владимирович.

Имя повисло в мгновенно сжавшемся воздухе, словно грохот выстрела.

Врач, набирающий данные в компьютер, лишь равнодушно кивнул.

— Так, Соболев Даниил Владимирович… — пробормотал он, сосредоточенно печатая. Эта фамилия не сказала ему ровным счётом ничего.

Но для моего отца она прозвучала как разорвавшаяся бомба.

Это был не просто шок. Это было потрясение. Я видела, как под идеально выбритой кожей его скулы задвигались, как сузились зрачки и задрожали крылья носа от резкого вдоха. Его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели. Лёд в его глазах дрогнул, а потом полыхнул так, что мне стало страшно. Всего на долю секунды, но страшно. Я увидела его потрясение, но что самое главное, я увидела его страх. Он знал Дана. Знал слишком хорошо, чтобы это было похоже на случайность.

Он не произнёс ни звука. Он не двинулся с места. Но от него, всегда такого холодного, невозмутимого, контролирующего всё и вся, шарахала такая неприкрытая мощная волна чистой, немой ярости, что воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, словно перед грозой.