Карина не приходила в себя.

Врачи говорили про тяжелое сотрясение, множественные ушибы, какую-то гематому и медикаментозный сон, необходимый, чтобы сохранить беременность.

Двоих, мать его, детей, о которых я даже не подозревал, пока бухал в клубе, пытаясь выжечь ее из своей памяти.

В реанимацию не пускали никого. Но спасибо Вадиму, который подключил все свои связи.

Быть братом ведущего хирурга этой больницы — единственное, что спасало меня от того, чтобы не разнести здесь всё к чертовой матери. Вадим лично договорился с дежурным реаниматологом.

— Пятнадцать минут, Вик, — жестко сказал брат, впуская меня в шлюз и протягивая стерильный халат. — И чтобы без истерик. Ей нужен покой.

И вот я здесь.

В палате полумрак, тишину нарушает только мерный, монотонный писк кардиомонитора и тихое шипение аппаратов. Воздух здесь кажется искусственным, неживым.

Я медленно опускаюсь на пластиковый стул возле ее кровати. Смотрю на нее — и внутри всё обрывается, летит в какую-то бездонную черную пропасть. Карина бледная, почти прозрачная. На скуле наливается фиолетово-желтым страшный синяк, на лбу повязка, к рукам тянутся прозрачные трубки капельниц. Она выглядит такой хрупкой, что мне страшно даже дышать в ее сторону.

Осторожно, боясь причинить боль, я накрываю ее холодные пальцы своими. Подношу их к губам и замираю, прижимаясь лбом к ее тыльной стороне ладони.

Горло сдавливает железный спазм. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

— Кариш… — голос звучит хрипло, надломленно, чуждо даже для меня самого. — Сладкая моя…

Тишина в ответ. Только ровный писк прибора: пип… пип… пип…

— Я снова облажался. Как последний, конченый мудак, — шепчу, чувствуя, как начинают предательски жечь глаза. — Я ведь даже подумать не мог… Клянусь тебе, малыш… Если бы я только знал, я бы ни на шаг от тебя не отошел.

Снова задыхаюсь. Столько сказать хочу, да вот слова в голову ни как не идут…

— Близнецы… Господи, Кариш.

Я снова поднимаю голову.

— Слышишь меня? Когда ты откроешь глаза и… если скажешь уйти… Если никогда не простишь, ты будешь абсолютно, на сто процентов права. Я не заслужил твоего прощения. Я сам себя не прощу до конца своих дней за то, что с тобой случилось.

Я глубоко, со всхлипом втягиваю проспиртованный воздух, пытаясь унять дрожь в плечах.

— Но только, умоляю тебя, открой глаза. Просто приди в себя. Дыши, сладкая моя. Борись. За себя, за наших малышей… Пожалуйста, не сдавайся. Я всё исправлю. Слышишь? Я клянусь тебе жизнью, я всё возьму на себя, я стану тем, кто вам нужен, только… только не бросай меня. Я же сдохну без тебя.

Выныривать из темноты мучительно больно.

Реальность наваливается не сразу. Сначала появляется звук — мерзкий, ритмичный писк, сверлящий мозг. Потом запахи — едкие, больничные: спирт, хлорка и какой-то пластик. Я пытаюсь сделать вдох, но в горле так сухо, словно туда насыпали битого стекла. Грудную клетку стягивает тяжелым, болезненным обручем.

Веки кажутся чугунными.

Я пробую открыть глаза, но они слиплись. Из горла вместо стона вырывается жалкий, сипящий хрип, и я тут же закашливаюсь, чувствуя, как от этого движения голова взрывается пульсирующей болью.

— Тише, тише. Не делай резких движений. Дыши ровно.

Глубокий, спокойный мужской голос раздается совсем рядом. На мое лицо опускается что-то прохладное — кислородная маска. Дышать становится чуть легче. Чья-то большая, теплая рука осторожно касается моего запястья, нащупывая пульс.

С огромным трудом мне удается разлепить веки. Яркий свет безжалостно режет глаза, и я снова жмурюсь. Картинка плывет. Белый потолок, стойка с капельницами, размытый мужской силуэт в белом халате у кровати.

— Ну вот, с возвращением, — голос звучит с мягкой, ободряющей улыбкой. Мужчина берет ватный тампон, смачивает его водой и бережно проводит по моим пересохшим губам. Это кажется величайшим блаженством на свете. — Рад наконец-то с тобой познакомиться, Карина.

Я пытаюсь сфокусировать на нем взгляд.

Врач. Высокий, широкоплечий. У него уверенные движения и спокойные, внимательные глаза.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он, немного сдвигая маску с моего лица, чтобы я могла ответить. В его интонации есть что-то странно знакомое.

— Б-больно… — язык еле ворочается во рту, голос скрипучий, чужой. — Голова… всё тело ломит. Как будто… под поезд попала.

— Это нормально, — кивает он, делая пометку в планшете. — У тебя сильное сотрясение и несколько трещин в ребрах. Плюс мы держали тебя в медикаментозном сне несколько дней, чтобы организм мог восстановиться. Мышцы будут болеть, слабость — это всё пройдет. Главное, что самое страшное позади.

Сон.

Несколько дней.

Слова доходят до сознания с задержкой, продираясь сквозь густой туман в голове. И вдруг этот туман прошивает молнией. Воспоминания обрушиваются лавиной: перекошенное от ярости лицо Игоря, когда я сказала, что поеду к Вите, такси, удар, боль, темнота.

Животный, парализующий ужас сковывает горло.

Аппарат рядом со мной начинает пищать быстрее и громче.

Я судорожно дергаюсь на кровати, пытаясь дотянуться ослабевшими руками до своего живота, но путаюсь в проводах и трубках. Из глаз брызгают горячие слезы паники.

— Дети… — хриплю, задыхаясь. — Мои… что с ними⁈ Пожалуйста… нет…

— Карина, успокойся! Смотри на меня! — врач мгновенно реагирует, его большие руки мягко, но крепко перехватывают мои запястья. Он наклоняется ближе. — Слышишь меня? С детьми всё в порядке.

Я замираю, судорожно хватая ртом воздух.

— П-правда?

— Правда, — твердо и уверенно говорит он. Его голос действует как транквилизатор. — Угроза выкидыша была серьезной. Сильный ушиб, стресс. Но мы вовремя ввели тебя в сон и сняли тонус матки. Гематома рассасывается. Жизни детей больше ничего не угрожает. Они цепкие ребята. Ты молодец, Карина. Справилась.

Я закрываю глаза.

Слава богу. Господи, спасибо.

Врач молча дает мне время прийти в себя, не отпуская мою руку и поглаживая большим пальцем мою кожу успокаивающим, ритмичным жестом.

Только сейчас, немного успокоившись, я начинаю присматриваться к нему.

В нем есть что-то неуловимо знакомое.

— Мы раньше ни где не встречались?

Мужчина чуть заметно улыбается краешком губ. Он поправляет капельницу и садится на стул рядом с моей кроватью.

— Меня зовут Вадим, Карин. Баженов Вадим Александрович, — он смотрит на меня с абсолютным пониманием. — Я хирург в этой больнице. И старший брат Виктора.

Пазл в голове с щелчком встает на место. Брат Вити. Конечно.

— Витя… — имя само срывается с пересохших губ. В груди всё сжимается от тоски и какой-то щемящей, болезненной нежности. — Он… он знает?

— Знает, — Вадим тяжело вздыхает, и в этот момент их сходство становится просто пугающим. Те же морщинки в уголках глаз, та же линия упрямо сжатых губ. — Он тут четверо суток коридоры мерил. Спал в машине, на персонал кидался. Пришлось его выгнать. Мама тоже очень переживает, плачет постоянно, вот я и отправил его к ней — пусть хоть кого-то успокаивает, раз уж здесь от него пока всё равно никакого толка, кроме хаоса.

— А Соня? — спрашиваю, с трудом ворочая языком. Мысль о дочери заставляет пульс снова участиться.

— Соня с отцом. Утром приезжали, я их в отель отправил.

Я с глубоким облегчением выдыхаю. Глаза снова начинает щипать. Слава богу. Моя девочка в безопасности.

— Сегодня отдыхай, Карина. Набирайся сил, — голос Вадима становится профессионально-мягким, убаюкивающим. — А завтра я всем сообщу, что ты пришла в себя. Хорошо?

Я слабо киваю, чувствуя, как веки снова наливаются тяжестью от медикаментов. Но один вопрос жжет меня изнутри, не давая покоя. Я должна знать наверняка.

— Вадим Александрович… а Витя… он… про детей знает?

Врач мягко улыбается, поправляя прозрачную трубку моей капельницы.