— Послушай меня внимательно, Игорек. Во-первых. Соне скоро восемнадцать. Она уже не ребенок, чтобы ты прикрывался ею как щитом! Во-вторых, что с тобой стало? Мы же разошлись на хорошей ноте, зачем это все?

Игорь осекся. Красные пятна на его лице пошли уродливыми разводами, а челюсть напряглась так, что заходили желваки. Моя спокойная, бьющая точно в цель отповедь словно проткнула его раздутое эго, как воздушный шарик. Он тяжело опустился обратно на стул, упершись локтями в колени, и потер лицо руками.

Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах больше не было той самоуверенной агрессии. Там плескалась банальная, жалкая усталость.

— Зачем это всё? Да потому что я устал, Карин. Я просто смертельно устал. Эти малолетки, эти новые жены… Им нужны только мои деньги, рестораны, Мальдивы. Никакого уюта. Никакого понимания. Я возвращаюсь домой, а там пустота. И я подумал… я понял, что настоящая семья у меня была только с тобой. Ты надежная. Ты меня понимаешь.

Я слушала его, и внутри всё переворачивалось от брезгливости.

— Ах вот оно что. Ты погулял. Потешил свой кризис среднего возраста. Поменял двух молодых жен, понял, что там нужно напрягаться и соответствовать, и решил вернуться в свою тихую гавань? К удобной, понимающей бывшей жене, которая всё простит, накормит борщом и погладит по головке?

— Карина, не утрируй…

— Я не утрирую! А самое смешное знаешь что, Игорь? Твоя главная проблема в том, что ты был уверен — я буду сидеть у окошка и ждать тебя годами. Ты пришел сюда не потому, что вдруг воспылал ко мне великой любовью. Ты пришел, потому что твое эго не вынесло того факта, что у меня кто-то появился! Что твоя «удобная Карина» посмела жить своей жизнью и быть счастливой с мужчиной, который, к тому же, моложе и привлекательнее тебя!

Он вскинулся, как от пощечины.

— Да этот твой щенок бросит тебя через пару месяцев! — зло выплюнул он, поднимаясь. — Поиграет с опытной женщиной и свалит к ровеснице! Ты еще прибежишь ко мне, плакаться будешь!

— Это уже мои проблемы, Игорь. Не твои, и не моей мамы.

Я подошла к входной двери и распахнула ее настежь. Вечерний прохладный воздух ворвался в душную прихожую.

— Уходи. И давай договоримся: больше никаких спектаклей, никаких визитов к моей матери и никаких разговоров о «спасении семьи». Если хочешь общаться с дочерью — звони ей напрямую, она взрослая. А ко мне больше не приближайся.

Игорь постоял несколько секунд, тяжело дыша и сверля меня ненавидящим взглядом. Его идеальный план возвращения в зону комфорта с треском провалился. Он молча схватил с вешалки свою куртку, протиснулся мимо меня и сбежал по ступенькам крыльца.

Когда хлопнула калитка, а затем взревел мотор его машины, я закрыла дверь. Привалилась к ней спиной, закрыла глаза и медленно сползла по косяку на пол.

Ноги дрожали, а в горле стоял ком из непролитых слез злости и нервного перенапряжения. Я сидела на полу в коридоре, прислушиваясь к тишине в доме. В спальне мамы не было ни звука. Она наверняка всё слышала, но выходить и признавать свою неправоту не собиралась.

Я достала из кармана телефон. Руки всё еще немного тряслись. На экране висело одно непрочитанное сообщение, пришедшее минут двадцать назад.

От Баженова.

«Скучная планерка? Или просто игнорируешь? Поужинаем?»

Я смотрела на эти светящиеся буквы, и вдруг всё напряжение этого безумного вечера начало отступать, сменяясь странным, щемящим чувством. Мой «малолетний альфонс», который, если верить моей матери и бывшему мужу, должен был пустить мою жизнь под откос, сейчас был единственным, кто вызывал у меня искреннюю улыбку.

Я глубоко вдохнула, вытерла вспотевшие ладони о джинсы и напечатала ответ:

«Ужину — да. Но с тебя вино. У меня был очень сложный день».

— Ну хочешь, я ему морду набью? — совершенно серьезно, без тени улыбки предложил Витя.

Я рассмеялась, откидываясь на спинку дивана и делая глоток прохладного белого вина. Напряжение после того как я ему все рассказала, окончательно отпустило. Мы валялись на широком диване в его гостиничном номере, пили вино, а по телевизору фоном шла какая-то глупая, но веселая комедия.

Мне было хорошо.

Невероятно уютно и спокойно.

Я положила голову ему на плечо и лениво водила пальцами по его руке, забитой плотным рисунком. Мой взгляд скользил по черным линиям, сплетающимся в сложный узор, и вдруг подушечки пальцев уловили странность. Кожа под краской была неровной.

Я приподнялась на локте, пытаясь разглядеть руку поближе, всмотреться в текстуру. Но плотный, глубокий черный цвет съедал весь рельеф, скрывая всё под собой.

— Под тату шрам, — спокойно сказал Баженов, не отрывая взгляда от экрана телевизора. — Его не увидеть, но когда трогаешь, можно почувствовать.

— Откуда? — я снова провела пальцами по бугристой коже.

— Пожар. Обжегся.

— Давно?

Витя на мгновение замер.

— Мне семнадцать было.

Я посмотрела на его профиль. Расслабленное лицо, спокойный взгляд. Но я уже знала, что за этим фасадом может скрываться всё что угодно.

— Расскажешь? Или это тоже та часть, куда мне не стоит совать свой нос?

Он медленно повернул голову и прищурился, глядя на меня.

— Обиделась, значит?

— Вообще нет, — пожала плечами, не отводя взгляда. — Просто неприятно было.

Витя хмыкнул. Его пальцы скользнули по моим волосам, перебирая пряди.

— Да нет. Это не секрет. Я вечером с тренировки шел домой. Подхожу к своей улице и вижу, что мой дом горит. Среди охающих соседей, которые просто стояли и смотрели, родителей не увидел. Как и пожарных. Ну, я вбежал в дом. Вытащил мать. Пока вытаскивал, обжег руку до плеча. Не сильно, но шрам уродливый был, как только зажил…

Он рассказывал это так просто, будто речь шла о сгоревшем сарае, а не о доме, в который мальчишка бросился в огонь. У меня внутри всё сжалось от одной мысли о том, через что ему пришлось пройти.

— А отец?

Витя осекся на полуслове. Его рука, гладившая мои волосы, замерла. Лицо мгновенно изменилось: расслабленность слетела, челюсти плотно сжались.

Он медленно отвернулся к телевизору, уставившись в экран пустым взглядом. Всем своим напряженным телом он транслировал одно: разговор окончен, и я наступила на мину.

Возникла густая, тяжелая пауза.

— Мне жаль.

— Так, — Витя вдруг резко поднялся с дивана. Движение было таким стремительным, что я инстинктивно вздрогнула. Он прошел к столу и взял свой телефон. — Уже не весело. Я вызову тебе такси, езжай домой.

Я опешила.

— Вить? Что случилось? Я же просто…

— Карина, всё. Домой. Настроения трахать тебя уже нет. Завтра позвоню.

Грубо.

Жестоко.

Я задохнулась от возмущения и обиды.

Молча встала, на негнущихся ногах подошла к креслу, где лежали мои вещи, и начала одеваться.

Руки дрожали.

В номере стояла мертвая тишина, прерываемая лишь идиотским закадровым смехом из телевизора.

— Знаешь что, Баженов. Иногда ты такой урод, что никакого желания общаться с тобой нет.

— Так я не ради общения за тобой таскаюсь.

— Да пошел ты…

— Да нет, пойдешь ты. Такси ждет.

Я не стала отвечать. Схватила свои вещи, развернулась и вышла в коридор, тихо, но плотно закрыв за собой дверь. Никаких истерик и громких хлопков. Просто ушла, чувствуя, как горят от унижения щеки.

Всю дорогу в такси меня колотило от злости.

Дома долго ворочалась в кровати, прокручивая в памяти этот короткий, злой диалог. Но когда эмоции немного улеглись и ночная тишина остудила мой пыл, сквозь обиду начал пробиваться голос разума.

А чего я, собственно, ждала?

Витя с самого начала четко обозначил правила нашей игры. Легкость, секс, никаких обязательств. В нашем негласном договоре не было ни слова про изливание души, психологическую поддержку и совместное залечивание старых ран. А я, как любопытная дура, полезла грязными сапогами в самую болезненную тему. Очевидно же, что отец тогда погиб в огне, а я ковырнула этот шрам. Витя просто защищался, и сделал это так, как умел — оттолкнул меня самым грубым и действенным способом.