Темп нарастает.

Медленная чувственность сменяется диким, первобытным ритмом.

«Пусть так. Пусть только сегодня. Только сейчас. Пусть совсем ненадолго, и завтра я снова буду собирать себя по осколкам. Но в эту секунду… в это мгновение он мой».

— Витя… — голос срывается на отчаянный, беспомощный всхлип.

И меня накрывает.

Выгибает, из горла рвется долгий, громкий крик.

За первым спазмом тут же накатывает второй, потом третий. Волна за волной. Оргазм длится так долго, что я перестаю соображать. Меня трясет крупной дрожью, я задыхаюсь, растворяясь в этом невыносимом, растянутом кайфе. Хорошо. Настолько хорошо, что перед глазами всё слепнет.

Виктор издает глухой рык, с силой вгоняет себя до самого упора — и замирает.

Я кожей чувствую, как напрягается всё его тело.

Он тяжело, рвано дышит через нос, вжимаясь в меня бедрами. Борется с собой. Сдерживает собственный финал на самом краю, переламывая инстинкты, только ради того, чтобы дать мне выгореть дотла.

Он нежно целует в губы.

— Позже, — шепчет, в глаза смотрит — Позже я обязательно посмотрю, как ты делаешь это сама, глядя мне прямо в глаза. Но сейчас… — он коротко усмехается, — Я слишком по тебе соскучился. Моя сладкая грешница.

Вот чего я никак не ожидала в этой жизни, так это завтрака в постель. От кого угодно, но только не от Баженова.

Я сижу, кутаясь в простыню, которая до сих пор пахнет его парфюмом и нашим ночным безумием, и тупо смотрю на поднос.

Кофе. Тосты. Какая-то яичница. Кажется, я до сих пор сплю, и это какая-то параллельная реальность.

Господи, я же проспала всё на свете! Время на часах просто неприличное. Сонька уже уехала в институт. И отвез ее, разумеется, Виктор.

Как? Вот просто — как⁈

Мы ведь уснули… точнее, мы окончательно выбились из сил и отключились где-то ближе к пяти утра. Как этот ненормальный смог проснуться в восемь, одному Богу известно.

Это же физически невозможно — вымотать меня до состояния безвольной тряпичной куклы, спать от силы часа три, а потом бодро встать, собраться, отвезти мою дочь, да еще и организовать вот это всё.

Киборг он, что ли?

Я тру лицо руками, пытаясь окончательно проснуться. Я ведь даже не слышала, как он встал с кровати. Ни шороха, ни звука воды в ванной. Я провалилась в такой глубокий, тяжелый сон, словно меня отключили от сети. Будто умерла вчера в его руках, рассыпавшись на атомы, и только сейчас начала собираться обратно.

Смотрю на исходящую паром чашку кофе, и внутри всё переворачивается от сложного коктейля эмоций.

Зачем он это делает? Зачем сбивает меня с толку?

Я же только вчера ночью, сжимая зубы от удовольствия, убеждала себя: это просто секс. Просто инстинкты. Он меня не любит, это его мужское эго, его желание обладать. Я всё для себя разложила по полочкам, приготовилась к тому, что утром будет неловко, холодно и отстраненно. Подготовила броню.

А вместо брони — завтрак в постель.

Это так пугающе… по-домашнему. Так заботливо, что к горлу подступает дурацкий, сентиментальный ком. От этого только больнее, потому что к такому отношению легко привыкнуть. А привыкать мне нельзя. Категорически нельзя. Это всё временно, это иллюзия, которая скоро рассеется.

— Выражение лица у тебя странное, — вдруг говорит Виктор, и я вскидываю голову, поднимая на него глаза.

Он сидит в глубоком кресле у окна, закинув ногу на ногу. В руках он держит свою чашку с кофе и выглядит до одури расслабленным, почти домашним.

На его губах играет легкая, насмешливая полуулыбка.

— Смотришь на эту яичницу так, будто она сейчас встанет с тарелки и на тебя нападет, — усмехается он, отпивая из кружки. — Расслабься, Сладкая. Я не пытался тебя отравить. Максимум — пересолил, я давно не готовил.

Он шутит. Ведет себя так легко и непринужденно, словно мы обычная пара, словно такие вот совместные ленивые утра для нас — абсолютная норма.

А я сижу в полном шоке.

Ком в горле становится плотным, колючим, мешая дышать.

— Что ты делаешь?

Улыбка мгновенно сползает с лица Баженова. Он хмурится, непонимающе сводя брови к переносице.

— В смысле?

— Вот сейчас… что ты делаешь? — я обвожу дрожащей рукой поднос на своих коленях. — Зачем завтрак? Ты никогда не приносил мне даже кофе. Раньше… мы трахались, потом ты вызывал такси, и я уезжала.

Виктор медленно опускает чашку на подоконник. Его расслабленность испаряется, плечи напрягаются, а взгляд становится тяжелым, цепким.

— Как-то с твоих слов звучит это по-скотски, — морщится.

— Так так и было, Вить, — усмехаюсь, глядя ему прямо в глаза. — Именно так всё и было. Я знала свое место. Знала правила. А сейчас…

— Карин…

— Что?

Виктор поднимается с кресла, делает несколько широких шагов к кровати и останавливается прямо надо мной. Смотрит сверху вниз со смесью раздражения и искреннего непонимания.

— Ты злишься? Я не пойму. Что я не так сделал-то? Я просто принес тебе завтрак. В чем проблема?

— В том, что ты сбиваешь меня с толку! — не выдерживаю, голос срывается почти на крик. — Не веди себя так, словно… словно мы вместе! Словно тебе не плевать! Мы оба знаем, что это ненадолго. Сонька поступит, мы уедем, и всё закончится. Зачем ты усложняешь? Зачем даешь мне то, к чему мне нельзя привыкать⁈

Я замолкаю, тяжело дыша.

Черт.

На глаза наворачиваются слезы. Я только что выдала себя с головой.

Виктор молчит. Его челюсти сжаты, желваки нервно ходят под кожей. Он долго, смотрит на меня, словно переваривая всё, что я только что ему вывалила.

А затем он садится на край матраса. Осторожно, чтобы не перевернуть поднос, протягивает руку и пальцами обхватывает мой подбородок, заставляя смотреть только на него.

— Я хочу, чтобы ты осталась, Карина, — произносит он тихо, — Хочу, чтобы ты узнала меня и поняла. Поешь, пожалуйста, и пока ни о чем не думай.

Он отпускает мое лицо и плавно встает с кровати.

— А потом я кое-куда тебя свожу.

Я растерянно моргаю, совершенно выбитая из колеи. Вся моя выстроенная защита только что рассыпалась прахом от пары его фраз.

— Куда?

Виктор оборачивается уже у двери. На его лице больше нет ни следа напряжения — только мягкая, почти обезоруживающая улыбка, от которой у меня замирает сердце.

— На свидание.

Мы дождались возвращения Соньки.

Дочь влетела в квартиру ураганом, со светящимися глазами и порозовевшими от волнения щеками. Она восторженно, перебивая саму себя, рассказывала, как ей всё нравится в институте, какие там преподаватели и атмосфера.

Сонька была абсолютно, железобетонно уверена, что сдала всё на высший балл и точно поступит.

А теперь… теперь мы сидели в машине Баженова и ехали в неизвестном направлении.

Куда именно — он не говорил.

Пару минут назад мы выехали за пределы города, и теперь мощный внедорожник мягко и уверенно мчался куда-то по трассе, оставляя позади высотки и шумные улицы.

Я до сих пор не могла поверить, что согласилась на это. Еще утром, когда Виктор невозмутимо заявил, что сегодня обратно мы не вернемся и придется остаться с ночевкой, я предсказуемо возмутилась.

— В смысле не вернемся? Вить, у нас вообще-то самолет! — почти запаниковала я, мысленно подсчитывая время до вылета.

Но предательство пришло, откуда не ждали.

Сонька, услышав наш разговор, радостно закивала и, хитро блеснув глазами, безапелляционно заявила: — Мам, даже не думай отказываться! Билеты можно поменять, это вообще не проблема. Поезжайте, развлекитесь!

Она смотрела на Баженова так, словно они были в каком-то тайном сговоре, а меня просто поставили перед фактом.

И вот я здесь.

В салоне играла тихая музыка. На удивление, напряжение, которое сковывало меня утром, куда-то испарилось. Всю дорогу мы разговаривали. Легко, спокойно, без надрыва и выяснения отношений. Виктор спрашивал, чем я занималась этот год. И я рассказывала. Без утайки, честно описывая свою работу, успехи Соньки, наши маленькие семейные победы и бытовые трудности.