Думала, что отболело, затянулось глухой коркой. Какая же я наивная идиотка.

Оказалось, достаточно просто увидеть его — этот разворот плеч, этот тяжелый, спокойный взгляд, — чтобы швы разошлись, и всё внутри снова закровоточило.

Виктор что-то говорит ей, и они вместе направляются ко мне.

Шаг.

Другой.

Сердце колотится о ребра так отчаянно, словно загнанная птица.

Сбежать.

Боже мой, как же я хочу сбежать.

Клянусь, каждая мышца в моем теле вопит о том, чтобы развернуться прямо сейчас, бросить чемодан, документы, всё на свете — и рвануть к выходу. Смешаться с толпой. Скрыться. Только бы не стоять здесь, только бы не смотреть ему в глаза, чувствуя, как земля уплывает из-под ног.

Делаю судорожный вдох, впиваясь ногтями в ладони. Но ноги словно приросли к полу.

Я стою и жду.

Он останавливается в метре от меня.

— Привет.

И смотрит. Смотрит. Смотрит так, что хочется закрыть лицо руками. Взгляд тяжелый, цепкий, сканирующий каждую черточку моего лица.

— Ты изменилась.

— Постарела? — выпаливаю раньше, чем успеваю прикусить язык. Защитная реакция срабатывает быстрее инстинкта самосохранения.

Он тихо смеется. Бархатный, грудной звук, от которого у меня внутри всё переворачивается, делает сальто и стягивается в тугой, болезненный узел.

— Похудела, волосы отрезала. Тебе идет.

— Худоба или стрижка?

— Стрижка.

Боже, как же неловко. Воздух между нами можно резать ножом — настолько он густой и искрящийся от напряжения. И, кажется, эту давящую неловкость чувствую не только я, но и он.

Виктор переводит взгляд на мою дочь, явно пытаясь разрядить обстановку.

— Ты из матери все соки выжала? Она и так стройняшкой была, а сейчас совсем кожа да кости.

Сонька поджимает губы. Смотрит на него серьезно.

— Она долго болела.

У меня подкашиваются колени.

Одному богу известно, как я в этот момент устояла и не грохнулась в обморок.

— Болела? — голос Баженова моментально меняется. Из него пропадает ироничная хрипотца, тон становится жестким и встревоженным. — Что-то серьезное?

— Да, — невозмутимо продолжает сдавать меня дочь. — Сердце. Но сейчас всё в порядке. Да, мам?

Она поворачивается ко мне. А я сглатываю острый ком в горле и могу только судорожно, деревянно кивнуть.

Мое «больное сердце» сейчас колотится о ребра так, что готово проломить грудную клетку.

— Сердце? — Баженов хмурится. Между его бровей пролегает глубокая, резкая складка.

— Да. Как ты и сам знаешь, мне давно не восемнадцать. Сорок не за горами. Возраст, сам понимаешь: давление, сердце шалит, суставы на погоду крутит…

Я пытаюсь шутить. Жалко, нелепо, отчаянно цепляясь за остатки своей гордости.

Но Виктор не улыбается.

Он не отрывает от меня пронзительного взгляда еще пару секунд, а затем медленно переводит его на Соньку.

— Ты не говорила, что мама болела.

Я задыхаюсь.

Буквально давлюсь воздухом, чувствуя, как глаза лезут на лоб от осознания услышанного.

— Вы общались⁈

Но Сонька мастерски меня игнорирует. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Мы так и будем тут стоять или поедем? — как ни в чем не бывало спрашивает она.

Виктор коротко кивает. Молча сгребает в свои огромные ладони ручки обоих наших чемоданов, разворачивается и уверенным, широким шагом направляется к выходу. Толпа перед ним словно сама расступается.

Нам не остается ничего другого, кроме как пойти за ним.

Я пристраиваюсь рядом с дочерью, хватаю ее за локоть и шиплю сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос потонул в шуме аэропорта и не долетел до спины идущего впереди мужчины:

— Зачем ты так?

Она не сбавляет шага, смотрит прямо перед собой, но отвечает.

— Потому что я люблю тебя. И видеть не могу, как ты страдаешь.

— Я не…

Сонька резко останавливается, поворачивается ко мне.

— Я уже не ребенок, мам. И я вижу, что ты делаешь. Ты не любишь отца, а он… — она запинается — Пиявка.

— Соня!

— Нет, мам. Это так. Раньше я бы была очень рада, если бы вы сошлись, но сейчас… Боже, мам! Ты и в зале суетишься, и у него в офисе! Ты опять всё на себе тянешь. А он только приносит эти свои долбаные отчеты, и приносит, а ты до утра сидишь, разбираешь их, чтобы у него всё хорошо было. Убиваешься ради него. А он даже «спасибо» не говорит!

— Твой отец…

— Да-да, хороший человек, — горько и саркастично перебивает Сонька, закатывая глаза. — И я его люблю. Но ты думаешь, я не знаю, как о Вите отзываются отец и бабушка? Я всё слышу, мам. И знаю, что это неправда. Он мне нравится. А ты… не знаю, просто пока вы «дружили», ты была счастливой. А когда он уехал, ты развалилась.

Я замираю, снова забыв, как дышать, и со страхом кошусь в сторону выхода, где нас ждет Виктор.

— Он знает? — едва слышно, одними губами выдыхаю я.

Сердце обрывается куда-то в желудок.

Сонька уверенно и отрицательно качает головой.

— Это ваши дела, и лезть туда я не буду. Но, мам… пока мы будем здесь, поговорите. Даже если ничего не получится, хотя бы ты будешь спокойна и начнешь жить дальше.

Я смотрю на нее во все глаза. На эту высокую, красивую девушку перед собой, которая каким-то немыслимым образом оказалась мудрее меня. Которая весь этот год всё видела, всё понимала и молча переживала за меня, пока я думала, что успешно играю роль «сильной женщины».

Горячий комок снова подступает к горлу.

— И когда только ты стала такой взрослой?

Сонька пожимает одним плечом. И вдруг ее серьезное, сосредоточенное лицо светлеет, губы растягиваются в легкой, лукавой улыбке.

— Вся в мать.

Мы подъезжаем к какому-то элитному жилому комплексу: закрытая территория, идеальные газоны, много стекла, бетона и строгой, дорогой геометрии.

Всю дорогу из аэропорта я сидела на заднем сиденье его внедорожника, чувствуя себя абсолютно лишней на этом празднике жизни.

Сонька, разумеется, оккупировала переднее пассажирское.

Всю поездку они с Виктором оживленно обсуждали какие-то музыкальные треки, потом он включил свой плейлист, и дочь, едва не пища от восторга, расхваливала его вкус.

А я сидела сзади, смотрела в тонированное окно и пыталась переварить новость, которой собственная дочь ошарашила меня еще на подъезде к городу. Оказалось, что ни в какой отель мы не едем. В тот самый отель, который она должна была забронировать и на который я лично перевела ей деньги на карту.

Машина плавно ныряет на подземный паркинг. Мы поднимаемся на лифте — бесшумной скоростной капсуле. Цифры на табло мелькают, пока не останавливаются, прямо как в той песне, на двадцать седьмом этаже.

Баженов достает ключи, проворачивает замок и распахивает тяжелую, бронированную дверь.

Мы заходим внутрь, и я замираю на пороге, не решаясь сделать и шага дальше.

Прихожая просторная, выполнена в холодных тонах: графит, темное дерево, скрытая подсветка. Огромное зеркало от пола до потолка.

Дальше, вне зоны моего обзора, угадывается колоссальных размеров гостиная — я вижу лишь часть светлого паркета и панорамные окна, за которыми раскинулся город, с высоты птичьего полета кажущийся игрушечным. Никаких лишних вещей, статуэток или уюта в привычном понимании. Холодная, стильная, пугающе идеальная берлога.

— Ого, а она больше, чем на видео, — присвистнув, выдает Сонька, сбрасывая рюкзак прямо на пуф в прихожей.

— Кто? — не понимаю я, моргнув.

— Квартира Вика, — невозмутимо отвечает дочь.

— Кого⁈

Я перевожу ошарашенный взгляд с дочери на Баженова. Они переглядываются, словно у них есть какой-то свой, понятный только им двоим секрет, и вдруг… смеются. Виктор смеется легко, искренне, а у меня по спине пробегает холодок паники.

— Моя квартира, Карин.

— Чего?

Я инстинктивно пячусь назад, к выходу, едва не споткнувшись о собственный чемодан. В голове яркой, неоновой вспышкой загораются его собственные слова: «Я никого не пускаю на свою территорию».