Со стороны они выглядели как лучшие друзья. Или как старший брат с младшей сестрой, которые постоянно друг друга подкалывают, но при этом стоят горой. Они мгновенно нашли общий язык. Какие-то понятные только им двоим мемы, музыка, которую они по очереди включали на портативной колонке, бесконечные споры о том, кто круче жарит сосиски на костре.

Я просто сидела на бревне, завернувшись в плед, смотрела на них и ловила себя на совершенно идиотской, блаженной улыбке.

Моя дочь, подросток с типичными закидонами, которая в городе не вылезала из телефона и отвечала мне односложным бурчанием, здесь превратилась в нормального, живого, счастливого ребенка. Она светилась. Она тянулась к Вите, искренне восхищаясь его умением развести костер с одной спички или нырнуть рыбкой с самого высокого уступа. А он… он не пытался играть в «нового папу» или строить из себя наставника. Он общался с ней на равных. Подкалывал в ответ на ее дерзости, учил кидать «блинчики» по воде и совершенно искренне помогал вычесывать репьи из волос после наших походов в лес.

Моя внутренняя ироничная субличность периодически подавала голос, ехидно замечая: «Карина, ты привезла сюда молодого любовника для жарких ночей, а в итоге нашла аниматора и старшего товарища для дочери».

И это было чистой правдой. Но меня это ни капли не расстраивало. Наоборот.

Это снимало с меня огромное чувство вины. Мне не приходилось разрываться между ролью матери днем и страстной женщины ночью. Всё как-то гармонично смешалось. Днем мы втроем были классной, шумной компанией, которая ела подгорелую картошку из золы, дурачилась, мазала друг друга грязью и соревновалась в меткости шишками. А ночью…

Ночью, когда Соня, вымотанная свежим воздухом и эмоциями, засыпала мертвым сном в своей комнате, граница между «просто весело» и «до потери пульса горячо» стиралась. Но даже эти ночные воспоминания сейчас, при свете дня, казались не постыдными, а какими-то очень правильными.

Я отпустила контроль. Выключила свой вечный внутренний эксель-файл с расчетом рисков и планами на пятилетку. Здесь и сейчас не было никаких графиков, никаких статусов, никакой разницы в возрасте. Был только нагретый солнцем песок, прохладная вода озера, громкий смех моей дочери и темный, внимательный взгляд Виктора, который он бросал на меня каждый раз, когда думал, что я не вижу.

И, черт возьми, это были лучшие выходные в моей жизни.

Сказка предсказуемо закончилась в воскресенье вечером, как только шины Витиного внедорожника коснулись городского асфальта. Воздух за окном перестал пахнуть хвоей и озоном, сменившись привычным ароматом выхлопных газов и раскаленного бетона. Карета стремительно превращалась в тыкву, а я из беззаботной лесной нимфы в грязи — обратно в Карину Игоревну.

Витя припарковался у нашего дома.

Он галантно вытащил из багажника наши сумки, набитые грязными вещами, мокрыми купальниками и запахом дыма. Соня на прощание отбила ему «пять», крикнув, что он читер и в следующий раз в водный бой она вооружится водяной помпой. Он усмехнулся, а потом перевел взгляд на меня.

Никаких долгих прощаний, никаких томных вздохов на потеху соседям. Его глаза скользнули по моему лицу — спокойно, уверенно и абсолютно непроницаемо.

— Позвоню, — коротко бросил он.

Развернулся, сел в машину и уехал.

Дом встретил нас привычной идеальной чистотой и тишиной, которая после лесного щебетания и плеска воды казалась почти оглушительной. Соня тут же унеслась в свою комнату — подключаться к вай-фаю и проверять, что там произошло в мире за время ее цифрового детокса. А я осталась одна в коридоре, глядя на свое отражение в большом зеркале.

Волосы торчали в разные стороны, на носу красовались веснушки, которых я не видела лет с двадцати, а на ключице предательски темнел небольшой синяк — сувенир от страстных губ Баженова, который завтра придется замазывать двойным слоем тоналки.

Я закинула вещи в стиральную машину, налила себе бокал белого сухого, которое сиротливо ждало меня в холодильнике все выходные, и опустилась на барный стул на кухне.

Голова гудела от впечатлений, но мысли выстраивались в четкую, прагматичную цепочку. Мой внутренний аналитик, спавший все эти дни беспробудным сном, наконец-то проснулся, выпил эспрессо и выложил на стол сухие факты.

За эти сумасшедшие, идеальные выходные я поняла две очень важные вещи.

Первая: Баженов — очень закрытый человек, у которого есть какая-то своя, глубоко спрятанная история.

Да, он смеялся, дурачился, был душой компании и просто богом в постели. Но это был лишь фасад. Красивая, безупречная витрина.

За этой броней самоуверенного ироничного парня скрывается сейф с двойным дном. Там, внутри, есть запертая комната, куда он никого не пускает. Возможно, там сидит боль, или разочарование, или какая-то старая травма, покрытая толстым слоем цинизма. Он четко очертил границы: вот здесь мы спим, веселимся и живем настоящим, а вот туда, в душу и в мое личное пространство, соваться не смей.

И из этого факта плавно вытекала вторая вещь. Пожалуй, самая главная. Мое личное правило выживания на оставшиеся недели.

Мне ни за что, ни в коем случае нельзя в него влюбиться.

Просто. Категорически. Запрещено.

Это было бы катастрофой вселенского масштаба. Потому что влюбиться в Баженова — это как на полной скорости влететь в ту самую железобетонную стену, которую он вокруг себя возвел. Он сам сказал: мужем он не станет ни мне, ни кому-либо еще. Ему не нужна семья, ему не нужно делить с кем-то быт.

А женская психика — штука коварная.

Эти выходные подкинули мне опасную иллюзию: вот мы жарим сосиски, вот мы смеемся над шутками моей дочери, вот он обнимает меня по ночам. Мозг одинокой женщины обожает цепляться за такие картинки, дорисовывая к ним счастливое будущее, совместную ипотеку и золотистого ретривера.

Я должна держать дистанцию. Наслаждаться моментом, брать то удовольствие, которое он мне дает, и ничего — абсолютно ничего — от него не ждать. Иначе эта история оставит от меня только горстку пепла.

Понедельник начался с суеты, а закончился головной болью. Я только-только переступила порог дома и мечтала только об одном: забраться в душ.

Но телефон в сумке требовательно зажужжал. На экране высветилось: «Мамуля».

Моя мамуля, была женщиной сложной. Ее главным хобби, страстью и смыслом жизни были болезни.

Она знала наизусть расписание всех поликлиник, могла по звуку отличить аритмию от тахикардии и свято верила, что если у нее кольнуло в боку, то это как минимум отказ внутренних органов. Спорить с ней было бесполезно, поэтому я просто выдохнула, натянула на лицо дежурную улыбку (которую она все равно не видела) и сняла трубку.

— Да, мам, привет.

— Здравствуй, Кариночка, — голос в трубке звучал так слабо и трагично, будто она звонила мне с одра смерти. — Ты хоть помнишь, что у тебя мать есть? Или мне уже сразу в хоспис звонить, чтобы место бронировали?

Я закатила глаза к потолку. Классическое начало.

— Мам, ну прекрати. Я тебе позавчера звонила. Как ты себя чувствуешь?

— Как я могу себя чувствовать? Давление скачет, сто шестьдесят на сто! Голова как чугунная. Если бы Игорек не заехал, не знаю, чем бы дело кончилось. Лежала бы сейчас тут одна, парализованная…

Я замерла.

— Игорь? А какого черта он к тебе приперся? И что ему было нужно?

— Не смей так говорить о человеке! — тут же возмутилась мама, и ее «умирающий» голос чудесным образом обрел стальные нотки. — Он, в отличие от некоторых, обо мне заботится! Продуктов привез, тонометр новый посмотрел, чаю со мной попил. Хоть зять навещает, раз родной дочери на мать плевать!

— Мама, — я устало потерла переносицу, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Он тебе больше не зять. Мы в разводе. И я не забыла про тебя, я вообще-то работаю. У меня бизнес, ответственность, и Соня, которую нужно кормить и одевать.