Вечером, когда клуб уже опустел, я сидела в тренерской, переодеваясь. Стянула топ, устало растерла шею. Ритка сидела на соседней скамейке, болтая ногами, и скроллила ленту в телефоне.

В этот момент мой мобильный, лежащий на краю столика, коротко завибрировал.

Я потянулась к нему. На экране светилось одно новое сообщение. Отправитель: Мистер V.

Пальцы почему-то вдруг заледенели. Я свайпнула по экрану, открывая текст.

«Я улетел. Спасибо за потрясающий отпуск. Берегите себя, принцессы».

Три коротких предложения.

Я смотрела на этот текст, и мозг отказывался его обрабатывать.

«Улетел'. Как улетел?»

И вдруг меня накрыло. Так резко, без предупреждения, словно на грудь с размаху рухнула бетонная плита.

Вся моя хваленая броня, вся эта бронебойная независимость и уверенность, что я всё держу под контролем, разлетелась в пыль.

Воздух в раздевалке внезапно стал густым, как кисель. Я открыла рот, пытаясь сделать вдох, но легкие спазмом сжались, отказываясь принимать кислород.

— Карин? — Ритка подняла голову от телефона. — Ты чего?

Я попыталась ответить, но из горла вырвался только какой-то жалкий, надломленный хрип. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Боль в груди была такой острой, такой невыносимо реальной, будто мне наживую ломали ребра.

Я согнулась пополам, хватаясь руками за край скамейки, жадно хватая ртом воздух, которого катастрофически не хватало.

Перед глазами поплыли черные круги.

— Карина! Господи! — подруга в секунду оказалась рядом, упала передо мной на колени и жестко, сильно схватила меня за плечи, встряхнув.

— Эй! Смотри на меня! Карина, смотри на меня, кому говорю!

Я подняла на нее расфокусированный взгляд. Из глаз помимо моей воли брызнули слезы, ослепляя.

— Дыши, — скомандовала Ритка. Куда только делась легкомысленная сплетница? Сейчас передо мной был собранный, адекватный человек. — Давай, вместе со мной. Вдох. Глубокий вдох носом. Карина, давай! Раз, два, три…

Она положила мою руку себе на грудь, заставляя чувствовать ритм.

— Вдох… Выдох… Вот так. Еще раз.

Я судорожно втянула воздух. Он ободрал горло, как наждачка, но все-таки прошел в легкие.

— Что случилось? Сердце? Скорую?

Я замотала головой, утирая злые, горячие слезы тыльной стороной ладони.

— Нет, — прошептала, чувствуя, как меня колотит крупной дрожью. — Не скорую… Рит… он… улетел.

Она скосила глаза на лежащий на полу телефон со светящимся экраном. Закусила губу, всё поняв без лишних слов. Притянула меня к себе, прижимая мою голову к своему плечу, и стала укачивать, как маленькую.

— Тихо, тихо, моя хорошая. Дыши. Всё пройдет. Мужики приходят и уходят, а мы у себя остаемся. Подыши.

А я сидела вцепившись в нее, как утопающий в спасательный круг, и понимала страшную, неотвратимую вещь.

Дело было не в женской физиологии. Я просто влюбилась в него. По-настоящему, глубоко и, кажется, абсолютно безнадежно.

Чуть больше года спустя…

— Мам, мы едем на пару дней и вернемся, может, меня вообще не примут, — Сонька нервно теребит лямку своего рюкзака, переминаясь с ноги на ногу посреди комнаты.

На глазах моментально наворачиваются слезы.

Сама мысль о том, что моя девочка, моя совсем еще маленькая дочь покидает стены родительского дома, режет по живому, выкручивая внутренности. Но я держусь. Загоняю этот предательский ком обратно в горло и с силой застегиваю молнию на ее чемодане.

— Примут, куда они денутся, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и буднично.

Сонька хмурится, пытливо заглядывая мне в лицо.

— Говоришь как-то невесело. Ты не хочешь, чтобы я поступила?

Я выпрямляюсь, подхожу к ней и беру ее лицо в свои ладони. Большие пальцы ласково поглаживают ее скулы.

— Зайка моя. Ты самая умная, самая лучшая девочка. У тебя всё получится, если ты сама этого захочешь. Слышишь?

Она шмыгает носом и едва заметно улыбается.

В этот момент дверь приоткрывается.

— Карета подана, — заглядывает в комнату Игорь, звеня ключами от машины. — Едем?

Я перевожу взгляд на дочь. Та обводит свою комнату долгим, почти прощальным взглядом, тяжело вздыхает и, наконец, решительно кивает.

— Едем.

Москва. Июль.

Столичный аэропорт встречает нас гулом, суетой и духотой огромного муравейника. Вокруг снуют люди с тележками, по гладкому полу стучат колесики сотен чемоданов, из динамиков монотонно вещает женский голос.

Я пытаюсь сориентироваться, верчу головой, выискивая взглядом желтые таблички такси или указатели на Аэроэкспресс. Мозг лихорадочно выстраивает логистику: как добраться до гостиницы, где поужинать, во сколько завтра быть в приемной комиссии.

Делаю несколько шагов в сторону выхода, оборачиваюсь и понимаю, что дочь за мной не идет. Сонька замерла посреди зала прилета, игнорируя потоки обтекающих ее людей. Она вытянулась стрункой и чего-то жадно высматривает в толпе встречающих.

— Ты идешь? — спрашиваю я, повышая голос из-за шума.

— Да, подожди немного… — рассеянно бормочет она, даже не глядя на меня.

И тут ее лицо меняется. Напряжение спадает, глаза вспыхивают, а губы растягиваются в такой счастливой, сияющей улыбке, какой я не видела у нее уже очень давно.

Она просто разжимает пальцы. Дорожная сумка с глухим стуком падает на керамогранит, заставляя какого-то мужчину недовольно отскочить в сторону. А Сонька, не замечая ничего вокруг, срывается с места и несется прямо в толпу.

Я поворачиваю голову проследить за тем, куда она летит, и…

И мир вокруг просто выключается. Звук пропадает.

У меня перехватывает дыхание так резко, будто легкие пробили насквозь.

Меня снова накрывает.

Та самая бетонная плита, что рухнула на меня больше года назад в тренерской, возвращается, придавливая к полу.

Там, впереди, возвышаясь над снующими мимо людьми, стоит он.

Широко, уверенно разводит руки в стороны, ловя в объятия с разбегу влетевшую в него Соньку. Знакомый разворот плеч, спокойная, нерушимая стать.

Баженов.

Я не двигаюсь.

Не моргаю.

Кажется, даже не дышу.

Воздух просто застрял где-то в горле острым, царапающим комком, и легкие забыли, как функционировать.

Я смотрю, как он бережно обнимает мою дочь, как чуть наклоняется к ней.

Они о чем-то говорят. Сонька оживленно жестикулирует, улыбается так искренне и светло. А потом она оборачивается в мою сторону.

И Виктор поднимает взгляд.

Шум аэропорта превращается в глухой, неразборчивый гул.

В эту секунду мне хочется просто провалиться сквозь пол. Раствориться. Исчезнуть навсегда.

Потому что на меня лавиной обрушивается весь этот прошедший год.

Год, на протяжении которого я заново училась дышать без него.

Господи, как же меня ломало.

Я выла по ночам в подушку, закусывая край наволочки до крови на губах, чтобы Сонька не услышала из соседней комнаты.

Боль была такой физически ощутимой, что по утрам казалось — у меня переломаны все ребра.

Ритка буквально вытаскивала меня за шкирку из этого персонального ада. Она врывалась ко мне без стука, вытаскивала из кровати, заливала в меня литры кофе и вина, заставляла краситься и идти на работу.

Она не дала мне превратиться в тень.

И, как ни странно, в тот период меня спас Игорь.

Мой бывший муж, который понятия не имел, что со мной происходит. Он не знал, что мать его ребенка подыхает от тоски по мужчине, который молча ушел, даже не попрощавшись.

Игорь просто… был рядом.

Взял на себя половину бытовых проблем, возил Соню к репетиторам, чинил текущие краны, рассказывал какие-то дурацкие истории. Его спокойное присутствие и забота о дочери создавали для меня каркас, за который я могла держаться, когда земля уходила из-под ног.

Я думала, что справилась.