— Простишь? Игорь, а я у тебя вообще просила прощения? Нет. С какого перепугу ты решил, что мне нужно твое снисхождение? Пошел отсюда вон, святоша недоделанный. И чтобы до тебя окончательно дошло, что никаких «нас» больше нет и не будет… — делаю глубокий вдох, глядя прямо в его жалкие, бегающие глаза. — Я беременна, Игорь.

Он застывает.

А я инстинктивно кладу ладонь на живот.

Вчера вечером я битый час проговорила по телефону с Верой.

Мы обе плакали, смеялись, и я слезно умоляла её пока ничего не говорить Вите. Я должна сделать это сама. Хочу увидеть его глаза в этот момент, хочу почувствовать его реакцию. Тем более, ждать осталось совсем недолго — скоро поеду в Москву, и моя тайна перестанет быть тайной.

— Б-беременна? — наконец выдавливает из себя бывший муж, бледнея на глазах. — От… от этого своего стриптизера?

— От мужчины, Игорь. От настоящего мужчины, — чеканя каждое слово, отвечаю, открывая перед ним входную дверь. — А теперь проваливай. Иначе я вызову полицию. Мне, знаешь ли, волноваться сейчас очень вредно.

Игорь, наконец, отмирает. Неуклюже поднимается с колен, пятясь задом к выходу. Лицо его покрывается красными пятнами, а в глазах вместо недавней мольбы вспыхивает бессильная злоба уязвленного эго.

Оказавшись за порогом, он кривится.

— Какой ребенок, Карина? Ты в своем уме? Тебе лет-то сколько! На паспорт свой давно смотрела? Ты же старая уже для пеленок! Решила молодухой притвориться? Да над тобой все ржать будут! Думаешь, этот твой малолетка с тобой останется, когда ты растолстеешь и обабишься в декрете? Да он сбежит от тебя через месяц! Найдет себе нормальную, молодую, без растяжек и морщин. А ты останешься одна, никому не нужная со своим выводком! И не смей потом ко мне приползать на коленях, я тебя обратно не приму!

Его яд льется грязным потоком, но удивительное дело — меня это больше не цепляет. Вообще. Никакой боли, никаких комплексов. Слова Игоря отскакивают от меня, как от бетонной стены. Я смотрю на этого жалкого, брызжущего слюной мужчину и чувствую только одно: безграничное облегчение от того, что он больше не часть моей жизни.

— Обязательно передам ему твои экспертные опасения. Прощай, Игорь.

И с огромным наслаждением захлопываю тяжелую дверь прямо перед его перекошенным от злости лицом.

Поворачиваю замок на два оборота. В доме наконец-то воцаряется блаженная тишина. С улицы доносится еще пара невнятных ругательств, звук хлопнувшей дверцы машины, и вскоре визг шин возвещает о том, что мой бывший муж убрался восвояси.

Я прислоняюсь спиной к прохладной поверхности двери, закрываю глаза и делаю глубокий вдох, прогоняя остатки тошноты. Снова нежно глажу свой живот, и счастливая улыбка сама расползается на губах.

Пусть кричит что угодно. Я-то знаю правду. Я знаю, какой у меня мужчина. Тот, кто вытащил меня из этого болота, кто заставил снова почувствовать себя желанной, живой и красивой.

«Совсем скоро, — мысленно обращаюсь малышам, — мы поедем в Москву. И ваш папа наконец-то обо всем узнает».

В сопливых книжках и глянцевых фильмах любят расписывать красивую любовь с первого взгляда. Встретились глазами в толпе, искра, буря, безумие, скрипки на фоне играют, и жили они долго и счастливо.

Какая же это всё херня.

Любовь — это не искра.

Это медленный, ползучий яд.

Это когда кто-то проникает тебе под кожу так незаметно, что ты даже не успеваешь выставить блок.

Ты думаешь, что контролируешь ситуацию, что это просто страсть, просто химия, просто удобный эпизод в твоей идеально выверенной холостяцкой жизни. А потом ты просыпаешься однажды утром и понимаешь, что без этого человека тебе тупо нечем дышать. Воздух закончился.

Я сижу за барной стойкой в одном из тех пафосных клубов, где еще месяц назад чувствовал себя как рыба в воде. Справа ко мне уже минут двадцать клеится какая-то эффектная брюнетка.

Идеальная фигура, томный взгляд, духи с тяжелым, сладким шлейфом. Она наклоняется ко мне, что-то шепчет на ухо, задевая плечом.

А я смотрю на нее, как на пластиковый манекен. Ноль реакций. Тело мертво, инстинкты молчат.

Я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного тому, что испытывал к Карине. До нее у меня были десятки женщин. Красивых, умных, покладистых и стервозных. Они приходили и уходили, не оставляя после себя ничего, кроме легкого удовлетворения.

Я думал, что так и должно быть.

Думал, что я просто не создан для этих высоких материй.

А потом появилась она.

Женщина с глазами, в которых плескалась такая глубина, что в ней можно было утонуть. Со своими страхами, комплексами, которых она сама отказывалась признавать, но они были. Я видел.

Она не пыталась мне понравиться, не играла в игры. Она просто была собой — настоящей, живой, обжигающе искренней.

И она перепрошила меня всего, от первого до последнего нерва.

Я залпом допиваю виски. На вкус — как вода с пеплом. Не берет.

Я пытался злиться на нее. Пытался ненавидеть. Убеждал себя, что она предала меня, что вернулась к своему ублюдку-мужу в тепленькое болото, что носит его ребенка… Я кормил свою гордость этой злостью, чтобы выжить. Но даже эта злость теперь кажется мне каким-то суррогатом.

Потому что под ней — только пустота.

Абсолютная, черная, глухая пустота. Огромная дыра в грудной клетке, где раньше, видимо, была душа. Эту пустоту не заглушить алкоголем. Не вытеснить работой до седьмого пота. Не заполнить другими женщинами — меня от одной мысли о чужом прикосновении начинает физически мутить.

Это как фантомная боль у инвалидов. Тебе ампутировали руку, а она чешется, болит, ты пытаешься ею что-то взять и хватаешь пустоту. Так и я.

Каждую гребаную ночь протягиваю руку на вторую половину кровати, ожидая наткнуться на ее теплое плечо, зарыться лицом в ее волосы, вдохнуть ее запах. И натыкаюсь на ледяную простыню.

Бросаю на барную стойку пару смятых купюр. Оставляю брюнетку с открытым ртом на полуслове и иду к выходу, расталкивая толпу плечами.

Я не знаю, как жить дальше с этой дырой внутри. Я просто не умею. Я мастерски чинил чужие машины, но свой собственный механизм я разобрал до винтика — и теперь не понимаю, как собрать его обратно без главной детали.

Без нее.

Толкаю тяжелую дверь клуба, выходя на улицу. В лицо бьет прохладный ночной воздух, но он не освежает. Глухой бас музыки остается позади, сменяясь шумом оживленного проспекта. Я достаю из кармана сигареты, собираясь закурить, как вдруг бедро обжигает вибрация телефона.

Достаю мобильный. На светящемся экране всего одно слово. Одно имя, от которого меня прошибает холодным потом.

«Соня».

Какого черта? Почему она звонит мне сейчас, ночью?

Мой палец на секунду зависает над экраном, а внутри всё сжимается в тугой узел.

Подношу телефон к уху.

— Соня?

В ответ — тишина.

А затем я слышу судорожный, рваный всхлип. И еще один. Она плачет так горько, так отчаянно, что буквально задыхается, не в силах выговорить ни слова.

И в этот момент мир просто останавливается.

Я влетаю в стеклянные двери приемного покоя, едва не высадив их с петель. Меня трясет. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой сводит каждую мышцу в теле. В ушах до сих пор эхом отдается сорванный, истеричный голос девчонки по телефону.

«Мы в Москве… мама попала в аварию».

Пролетаю по коридору хирургического отделения, не замечая ни врачей, ни других людей, и резко торможу.

Вижу их сразу.

Соня, сжавшаяся в комочек на жестком пластиковом стуле, с лицом, белым как больничная стена.

И он.

Игорь.

Бывший муж делает шаг вперед, как только замечает меня. Его лицо мгновенно искажается от злости.

— А ты какого черта тут делаешь⁈ — рычит он, нависая надо мной и преграждая путь к Соне.

Я даже не смотрю на него.

Для меня он сейчас — просто досадное препятствие, пустое место, шум. Взгляд прикован только к плачущей девочке.