Именно поэтому его величество лишил Родриго брака. Ведь незаконнорождённый не станет править.

Если он не сын Марии Тавора, разумеется».

Родриго Каста и Мария Тавора.

Я не верила, что между ними что-то было. Кроме, возможно, взаимной приязни. Не верила хотя бы потому, что Мария не посмела бы изменить королю.

Не в том она положении, чтобы, поставив всё на карту, потом всю жизнь дрожать. Узнает ли король? Если даже заподозрит, герцогу, может, грозит ссылка, а Марии — смертная казнь.

И её дети навсегда будут отлучены от двора.

Нет, они с отцом многое поставили на королевскую карту, чтобы вот так просто всё профукать. Из-за минутного удовольствия.

Из-за него.

Я вспомнила тёмного герцога.

Его взгляд, изящный изгиб бровей, особенно когда он смотрел и насмешничал.

Его руки на моей талии.

Его поцелуй.

И взгляд после него: как будто теперь я навсегда его вещь. И что это единственное в этом мире, что шло по плану.

Он протянул руку и затянул меня в свою Тьму. Или нет?

Я пока сопротивлялась. Могла сказать «нет», хотя уже не слишком и хотела.

Король…

Может, я его никогда не увижу. Наверняка так будет лучше. Отдать бы его Марии, когда оба поправятся. Пусть живут счастливо.

Но это было не в моей власти. И даже не в королевской.

Выбора не было. Ни у короля, ни у меня, ни у герцога. А у Марии он был. И она его сделала.

Шагнула в чужую постель, отодвинула соперницу, и вот теперь получает по заслугам? Нет, это не Божья кара, это просто болезнь.

Я вдруг осознала, что она может поразить каждого. Что времени мало.

И опять сидела взаперти, ничего не предпринимая.

Надо пойти к Родриго и посмотреть ему в глаза. Сказать, что давно жду известий о возвращении титула Хорхе Сервальо, и сейчас, в этой неразберихе и хаосе страха самое время сделать это.

Посмотреть, что он ответит. Сделает вид, что тот поцелуй ничего не значил, промолчу и я.

Я зажмурилась, больно впилась ногтями в ладони, чтобы стереть память о том поцелуе. Чтобы больше не быть мякушкой. Но чёрствым сухарём в красивой упаковке, как все они.

Дверь приоткрылась, тихонько вошла Ирен.

Она строже всех соблюдала правила безопасности и заставляла это делать и других.

Остановилась поодаль и поклонилась. Лицо её было бледно, глаза расширены от ужаса, даже косить на одну сторону почти перестала.

Я вскочила на ноги.

— Кто?!

Нет, не может быть!

— Марии хуже. Деуза сказала, что канцлер рвёт и мечет. Говорит, что если его дочь и нерожденный внук умрут, это вы их сглазили.

Перекрестилась. Я машинально тоже.

Лёд пробежал по спине. Я отвернулась, чтобы скрыть смятение.

Достаточно того, что маркиз Сокуза с его сыном углядели во мне Чёрную деву, что я сидела рядом с Марией в тот момент, когда ей стало плохо, что я ссорилась с ней до того. Этого было более чем достаточно для местных суеверий.

И для людей, обезумивших от страха.

— Насколько ей хуже?

— По телу пошли тёмные пятна. Временами она кричит в лихорадке.

Ирен говорила тихо. Она тоже всё понимала.

Значит, надо заручиться свидетелями, что я молюсь о здравии соперницы.

— Собери всех. Надо помолиться. И почитать Писание.

Сама черканула записку герцогу, что мне снова нужны его деньги. Пусть пожертвует от моего имени кардиналу, дабы тот всем рассказал о моём благочестии. Это закроет рты сплетникам.

Мои пальцы дрожали, когда я отдавала письмо Ирен, чтобы та снесла его.

— Передать что-то на словах, ваше величество?

Как обычно, молочная сестра понимала Бланку лучше неё самой.

Я заметила, что Ирен всё ещё стоит передо мной и переминается с ноги на ногу:

— Мадалена. Она говорит прочим, что ей приснился сон.

Я знала, что Ирен недолюбливает других фрейлин. Считает, что они претендуют на её место подле меня. Понимала я и то, что Мадалене Жуан доверять нельзя — она прислана ко мне канцлером.

Чтобы шпионить.

И всё же я не поощряла доносничество межу фрейлинами.

— И что мне в её сне? Или вам всем нечем заняться? Писание читайте. Подай мне, кстати!

Давно не гадала на Писании. В прошлом мне это не раз помогало.

Мысленно загадала, что мне дальше делать с герцогом. Поощрять ли его или сохранить дистанцию.

И заодно, что делать с Марией. И со всеми врагами разом.

«Не говори: я отплачу за зло; предоставь Господу, и Он сохранит тебя».

Понятно, занимайся, Оля, своими делами.

— Ну что ещё?! — спросила я Ирен, стоя́щую с таким видом: я выполняю свой долг, не сдвинусь с места, пока всё не расскажу.

— То самое. Бланка, простите меня, но я должна сказать.

Присела рядом в кресло. Верный знак: если Ирен забывала о чопорности и этикете, значит, трындец. С песцом наполовину.

— Мадалена говорила Фабии, что видела во сне, будто белый ферзь пал, а на его месте вырос чёрный. С короной на голове.

Ну народ, сколько у вас темноты в умах! Прям настоящее средневековье!

— И?

Ирен надула губки. Мол, я над ней издеваюсь.

— Мария выживет.

— Прекрасно. Меня не обвинят в её смерти.

— А ещё Мадалена говорила, что канцлер обезумел. Грозится вас убить, если дочь его помрёт.

Я нахмурилась. Тут, конечно, дело посерьёзнее всяких снов, но что не скажет любящий отец в сердцах?!

В воздухе повисло тяжёлое молчание.

— Иди к герцогу. А потом возвращайся, будем молиться.

Когда Ирен вернулась, все остальные уже были в моей комнате.

Села к остальным. Я была чуть поодаль от остальных, у самого окна.

Мне всё время было душно.

За окном уже сгущались сумерки, повсюду горели свечи, помимо магических шаров под потолком, так как мне было темно. Пламя свечей отбрасывали на стены тревожные тени.

Казалось, что призраки вылезают из углов и тянут к живым руки. Желая забрать с собой.

Внизу, во внутреннем дворике, солдаты в уксусных повязках, закрывающих половину лица, уже ставили факелы — готовились к ночи, когда чума чувствует себя хозяйкой.

Время Чёрной девы, стоящей на пороге спальни Марии Тавора.

К кому она придёт следующим? К её детям, ко мне или к Родриго Каста? Или, может, к семейству Сокуза?

Кардиналу, прячущему страх за верой. За крестом на груди. За алтарём в храме.

Я глубоко вздохнула. Кто следующий?

— Муча всех побери! — крикнул Сирус перед тем, как Фабиа накинула на клетку покрывало.

Ночью мне не спалось.

Духота, уксусный запах, смешанный с запахом парфюма, который для моего спасения прислал Паскуаль, тяжёлые мысли, перекатывающиеся в голове, как пушечные ядра по полу оружейной — всё это заставляло ворочаться. И вздыхать.

Мне не хватало воздуха. И кондиционера, чего уж там.

И даже тёмного герцога с его насмешками тоже не хватало.

Его холодного подозрительного взгляда, его голоса, низкого и твёрдого, как сталь.

Звать фрейлин я не стала. Небезопасно. Не хотелось, чтобы кто-то ещё видел меня такой — растрёпанной, уязвимой, дрожащей.

Они не могли мне помочь. Никто не мог.

Разве что кроме него.

В последние дни я жила с ощущением грядущей грозы. Она смоет нашу тяжесть, очистит тела и души, но не все выживут.

А я не хотела умирать вот здесь и вот так.

Не успев узнать, чем закончится наш с герцогом платонический роман.

Попила воды, потому что постоянно мучила жажда. Как люди вообще здесь выживали?! А вот так, им не с чем было сравнить.

Я бы о многом хотела расспросить герцога Каста — коли он уже знает о моём попаданстве — я стиснула зубы, чтобы подавить желание немедленно бежать к нему.

Наконец, забылась сном.

Словно наверху кто-то выключил фонарь Луны и дал мне отдохнуть.

Забыться.

Но не тут-то было!

Я подошла к напольному зеркалу в одной ночной рубашке и принялась разглядывать своё отражение, пока не услышала громкого тиканья.