Ирен заставляла трясущуюся Деузу и другую немую девицу, отданную мне в услужение герцогом, протирать все предметы по три раза кряду.

— Мы скоро задохнёмся от уксуса, — возмущалась Идалия, на что Ирен отвечала:

— Главное, чтобы не от чумы. Не нравится — ступай в коридор. А лучше проведай графиню Ридегейра.

И Идалия замолкала.

А Мадалена крестилась и читала молитвы, перебирая чётки.

Один Сирус был бодр и весел. Фабия, которая прикипела к нему больше прочих, по моей просьбе каждодневно выпускала его полетать над стенами замка.

— Хоть бы его коршун подрал! — мрачно пророчествовала Ирен.

Но жако неизменно возвращался, обычно через час. Садился на распахнутое окно, наклонял голову. Тяжело вздыхал и всё время говорил одно слово:

— Муча!

Чума то есть.

Я стала называть птицу — Мучача.

Сирусу так понравилось это слово, что он вставлял его через раз.

Ссорились ли фрейлины по пустякам, или Ирен распекала Фабию за то, что та бегает к мужу, Сирус слушал, а потом расправлял крылья и кричал, выпучив глаза: «Муча!»

А когда люди в страхе замолкали, добавлял: «Сирус здоров. Сирус хороший! Дураки все!»

Это было бы довольно комично, если бы не было так страшно.

Мария болела. С каждым днём, как писал мне герцог, надежда на её выздоровление таяла. О короле герцог не писал ни слова. Никто не знал в замке, насколько он плох. Знали, что жив — для подданных это было достаточно.

Ежедневно кардинал лично проводил мессу для обитателей замка. Я сидела отдельно на скамье в первом ряду, перебирая агатовые чётки, которые мне прислал герцог.

Тот устроился через скамью от меня, я чувствовала его взгляд в спину и не смела обернуться. Не слушала кардинала, страшно вращающего глазами и от того ещё более походившего на прислужника Смерти, не понимала смысла слов проповеди, что чума — наказание Божьи.

Мол, король наш принимает муки за всех нас. Как Христос, блин.

И в конце кардинал прибавлял, что всем нам стоит помолиться о здоровье графини и её ребёнка.

После мессы герцог в числе прочих подходил справиться о моём здоровье, как бы невзначай касался руки, затянутой в чёрную кружевную перчатку. А иногда смотрел так, что мне казалось: все видят моё смятение.

Несмотря на нависшую опасность и тёмные свечи, горящие повсюду в знак традиции — в доме Чёрная дева — я чувствовала себя окрылённой. Хотелось смеяться и танцевать.

Тогда я садилась напротив клетки попугая, стоявшей на круглом столике у окна, и щекотала его по брюшку. Сирус начинал с «Отстань, глупая девица!», и всё заканчивалось его жалобными притворными возгласами «Муча! Муча вас побери!»

Изначально Сирус говорил: «Отстань, глупая дура!», но Ирен выщипала в наказание несколько перьев из его хвоста, и жако пролежал на спине, задрав лапы пару часов. Изображал помирающего. Разве что язык набок не свисал.

— Ничего с ним не будет, с окаянным! — бурчала Ирен, поглядывая на птицу.

Даже поменяла ему воды в поилке. Фабиа уже была вся в слезах и даже советовалась с Мадаленой, где бы прикопать попугая после его кончины, чтобы цветочки на холмике вырастить.

Мадалена живо обсуждала тему захоронения Сируса, всё, что связано со смертью, вызывало у вдовы живейший интерес.

Мне всё это надоело, я нарезала грушу тонкими ломтиками и подсунула в кормушку.

Сначала жако не двигался. Тогда я накрыла клетку и отошла на час. Всё сожрал как миленький!

— Сладко! — приговаривал попугай на все лады, разными интонациями.

Особенно часто он звал меня по имени, как это делал герцог Каста.

Его голосом. Он звучал во мне, и я ощущала поцелуй на губах.

Прислонялась к резным дубовым панелям, чувствуя, как дрожь пробегает по телу.

Его поцелуй возрождался на моих губах снова и снова, в такие моменты в груди бушевал хаос — стыд, страх и что-то другое, отчего перехватывало дыхание.

Становилось больно дышать. Существовать. Больно и стыдно — кто-то скоро умрёт, а я наслаждаюсь жизнью!

— Ваше величество, — голос Мадалены раздался совсем рядом.

Я почувствовала себя голой: будто она прокралась и застала меня за постыдным делом.

Резко выпрямилась, стараясь придать лицу невозмутимость.

— Оставьте меня. Не хочу никого видеть.

Но, ваше величество, вам письмо. От графа Феррейры.

Я пристально посмотрела на Мадалену. Вдова чуть заметно покраснела под моим взглядом.

Писал граф ей письма? Наверняка. Подыскивает себе четвёртую богатую невесту.

Я не могла его винить за то: флирт флиртом, а и о семье надо подумать.

Об увеличении богатств: вдова имела приличное состояние.

И о наследнике.

— Давай сюда, и свободна.

Мадалена передала конверт в руки, поклонилась и вышла, но в её глазах я уловила тревогу. Она знала содержание этого письма?

Покрутила конверт в руках. Печать не сломана.

Граф Феррейра и мне оказывал знаки внимания. Я понимала: куртуазная игра, не более.

Его взгляды я ловила на приёмах, комплименты порой заставляли краснеть.

Граф всё время смотрел на меня с такой преданностью, что становилось неловко.

И всё же? Могла я ему доверять?

Однозначно, нет.

Я сломала печать и принялась читать:

«Моя прекрасная королева!

Если бы вы знали, как долго я носил эту тайну в себе. Не только тайну, но и слова. Боялся, что они сорвутся с губ, и погубят нас обоих.

Но сегодня, когда одна Чёрная дева сеет смерть, а вторая сидит взаперти, лишая меня удовольствия видеть её, я больше не стану молчать.

Отец не знает об этом письме. Никто не знает, кроме вашей фрейлины-вдовы. Но и ей я сказал, что дело срочное и касается безопасности вашего величества.

Безусловно, вначале скажу: я люблю вас. Не только как подданный — как мужчина.

И если завтра одна Чёрная дева унесёт меня от вас, знайте: ни одна женщина не владела моим сердцем так, как вы. Да упокоит Господь всех моих несчастных жён.

Я благодарен им за всё то время, что они провели подле меня, за утешение, что подарили мне, но встретив вас, я понял: что всё это было лишь сном.

Именно поэтому спешу предупредить вас: не доверяйте герцогу Каста! Я говорю это не из ревности, не смею заподозрить вас в симпатиях к этому тёмному магу».

Я сжала бумагу в руках, чувствуя, как в висках стучит. И по телу прошла ледяная волна.

Всё это куртуазная игра со стороны графа Феррейра. Я видела, как он оказывает знаки внимания вдове.

Или его письмо — возможность насолить сопернику. Не только в любви, но и во власти.

Каждый здесь мечтает подвинуть соперника. Каждый хочет стоять рядом с королём и нашёптывать ему свои мысли.

И прирастать богатством, отнятым от того, кто проиграл в этом состязании.

Именно в сладости власти кроется желание благородных донов угодить мне. Завоевать моё сердце, которое само по себе им без надобности.

Мне не хотелось читать далее.

Предчувствие беды не просто обволакивало меня — оно давило, проникала под кожу, текло по венам и забивалось мелкой пылью в лёгкие.

От этого предчувствия становилось физически плохо. Я ощущала лёгкую ломоту во всех костях, в мышцах, в теле. От него не спасали ни увещевания, ни свежий воздух, ни какие занятия, даже вышивания, которые обычно меня успокаивали.

И лишь рядом с Родриго Каста я могла дышать полной грудью. Смеяться и обмениваться колкостями, быть по-настоящему живой. И даже не жалеть о своём приключении в этой дурацкой книги.

Может, в прошлый раз я пропустила в ней самые главные страницы?

Я снова углубилась в чтение:

«Герцог всегда был тёмной лошадкой. Во всех смыслах.

Поговаривали, что он незаконнорождённый брат короля, поэтому пользуется на его величества бо́льшим влиянием, чем прочие.

Другие говорили, что он сам ухлёстывает за Марией Тавора. А потом на неё обратил внимание король. Герцогу пришлось уступить, но он не привык проигрывать.

Не хочу повторять сплетни, но делаю это ради вас: мой отец в натальной карте его сиятельства Каста обнаружил интересный намёк. Сын герцога может стать нашим новым королём.