— Скажу, что это знак от Господа нашего. Что я как птица вернулась в этот мир, потому что имею высшую цель. Я должна родить наследника.

И перекрестилась.

Для вида.

Богохульство или насмешки над религией здесь не прощались.

Даже моя молочная сестра, моя главная помощница вдруг может решить, что я одержима демоном.

— Аминь, да будет так, — поддакнула Ирен.

И снова посмотрела так, будто хотела что-то добавить.

Но не посмела.

Кстати о них.

Демонах.

— Я бы хотела написать записку Паскуалю. И где Идалия? Чем занята?

Ирен переключилась на свою излюбленную тему — соперничество с цыганкой.

— Кто её знает. Я говорила, ваша милость, подозрительная она. Пока вы хворали, пока мы с Мадаленой по очереди дежурили у вашей постели, она отлучалась за ворота замка. По ночам.

— И что?

Виделась с братом, должно быть.

Я не могла винить цыганку за то, что она боялась заразиться.

— И травяные отвары какие-то делала. Но я ей сразу сказала: не смей с ними к моей королеве соваться. Скажу кардиналу, он вмиг объявит тебя еретичкой и ведьмой. И поделом!

— Понятно. А где она сейчас?

— Переодевается. Явится, раз вы на поправку пошли, — бурчала Ирен, и в этот момент дверь моей спальни отворилась.

Вошли Мадалена с клеткой Сируса в руках и Идалия, смотрящая вокруг с таким видом, будто она войну выиграла.

— Сукины дети! Что расселись — работать! — заорал жако, завидев меня.

И радостно захлопал крыльями, а потом принялся танцевать на жёрдочке, махая головой.

— Я по тебе тоже соскучилась, — улыбнулась я и, откинув полог, попыталась встать на ноги.

Комната поплыла, ноги были словно не мои. Ватные, негнущиеся, но я отвергла всякую помощь.

Если не смогу дойти до окна, где клетка стоит, какой с меня толк?

— Ваша милость, я буду вечно служить вам, не щадя живота, — шепнула Идалия, а когда я посмотрела на неё, сделала знак, что сейчас не время.

Балансируя руками, идя будто по снегу, так было холодно босым ногам, я добралась до окна и рухнула в кресло рядом с клеткой попугая.

Я справилась.

Сама. Без посторонней помощи!

Надо привыкать рассчитывать только на себя!

— Приготовьте купальню. И платье. То самое, тёмно-синее. Хочу выйти в сад.

Мне было душно в комнате, которая ещё хранила ароматы болезни и проливных потов. Несмотря на сменное постельное бельё, несмотря на ароматические травы, которые воскуривали в небольших, круглых чашах, стоя́щих в разных углах моей спальни.

Я хотела свежего воздуха.

Снова ощутить себя живой.

Посмотреть на реакцию придворных, которые увидят меня после болезни в этом странном одеянии, более подходящим послушнице, чем королеве.

Закончив с обмываниями, почувствовав себя не в пример лучше прежнего, я смотрела в большое напольное зеркало. Похудела, платье висело мне, как на скелете. Скулы резче обозначились на лице, на котором остались одни глаза.

Но в них был не огонь, сопровождающий Марию повсюду, где бы она ни появилась.

Что-то другое. Тёмное, скрытое.

До поры до времени.

Такие глаза время от времени смотрели на меня. Они принадлежали герцогу Каста.

И вулканической деве с часами на груди. Статуэтка так же равнодушно взирала на меня с письменного стола.

— Хорошо, что вы не потеряли волосы, ваше величество.

Мадалена с усиленным рвением занималась моей причёской.

— А кто потерял?

Наши взгляды в зеркале встретились.

Мадалена чуть заметно вздрогнула и опустила глаза.

— Мария? — подбодрила её я.

Но нет, чуть заметно покачала головой.

Всё так же не поднимая на меня глаз.

— Герцог Каста лишился своих волос. Говорили, что он отдал их, чтобы скорее излечиться. В них у тёмных магов особая сила.

Вот те на!

Он что теперь — лысый?

Будет забавно на него посмотреть.

Так ему и надо!

Не понимая, откуда взялась злость, я тут же устыдилась её.

Герцог меня пощадил и не убил по пути сюда.

Да и здесь…

Я почувствовала, как в области солнечного сплетения теплеет. Ещё не огонь, но уже приглашение.

Я бы хотела увидеться с ним снова.

Просто увидеться.

Всё остальное — опасно.

Безрассудно.

И он не мог этого не знать!

Но нас обоих извиняет близость смерти. Вероятно, он тоже думал, что мы не выживем.

Перед ликом Чёрной девы, настоящей, смертоносной, все прочие правила и условности, кроме одного: радуйся, пока можешь, люби, пока любится, делались мелкими. Неважными.

Несущественными.

Я должна была увидеться с герцогом Каста!

Но, подумав, решила пока этого не делать. Возможно, он ещё не оправился настолько, чтобы захотеть предстать передо мной.

«Что волосы, ваше сиятельство? — скажу ему я при встрече, глядя в глаза. Тихо скажу, чтобы никто не слышал. — Вы мне дороги и так. Без них».

Бросила последний взгляд в зеркало — и надела серьги с чёрными агатами.

Как камень в фамильном перстне герцога.

Чёрные агаты — символ его рода. Приёмного отца, с которым они так ненавидели друг друга, что выжил сильнейший.

Впервые эти серьги я надела на приём, устроенный маркизом Сомбал. Когда мы с Марией станцевали танец, и я наступила ей на подол платья.

Как это было давно!

Я кивнула Идалии и Ирен, чтобы сопровождали меня.

Сад встретил меня пожухлой травой.

Огнедышащее солнце и Чёрная дева сделали своё дело — некому было следить за кустарниками и газонами так пристально, как раньше.

Но теперь в замок потихоньку возвращалась жизнь.

Придворные прогуливались по дорожкам, правда, завидев меня и отдав необходимые знаки внимания, торопились уйти с глаз.

— Теперь меня будут считать большей ведьмой, чем раньше, — усмехнулась я громко, обращаясь к фрейлинам, шедшим позади.

И прежде чем Ирен успела открыть рот, чтобы возразить, Идалия ответила:

— Вряд ли это возможно, ваша милость. Короля и королеву могут любить, но бояться обязаны.

— Короля, да, дурная ты кровь, — вспыхнула Ирен. — Но королева всегда была образцом благочестивости. Ей полагается быть безупречной, милосердной.

— А я разве спорю? — пожала плечами Идалия. — Милосердных тоже боятся. Мы встретились с ней взглядами, и я поняла: она нарочно выводит из себя Ирен.

А я учусь у них колким фразам, которые должны быть в арсенале знатной дамы при дворе, когда вокруг полно недругов.

— Каким это образом? — не сдавалась Ирен.

— Порой их милосердие кроется на кончике кинжала за поясом.

Идалия всё так же улыбалась и скосила глаза на пояс Ирен. Явный намёк на привычки моей верной молочной сестры.

— От меня этого не дождёшься. Я не королева. Милосердной не буду!

— Тихо вы обе! — прикрикнула я, заметив направляющегося ко мне графа Феррейра.

Он был один.

Не просто стоял в одиночестве, но я сразу увидела за ним тот шлейф покинутости, что проникает под кожу, в кости, в самое нутро.

Оседает потерей в сердце.

Осознанием того, что кто-то близкий просто ушёл, растворился в тумане времени, в который однажды вступит каждый из нас. В свой час.

Граф был бледен, словно надел восковидную маску, худ до впалых щёк и запавших глаз, в которых всё ещё горела весёлая искорка.

И всё же он выглядел измученным. Но человеком, осознающим, что надо пройти через эту тёмную полосу, чтобы выйти к свету.

Тьма не была ему близка.

Он её боялся.

И — странное дело — я считала это в одно мгновение.

Будто после болезни открылось другое зрение.

Червонный король хоть и подрастерял былой лоск, но всё же держался с той добросердечной простотой, с той присущей ему плавной вальяжностью движений, что нельзя было им не залюбоваться.

Его улыбка, добродушная, немного усталая, всё так же располагала к доверию.

Не мужчина — картинка.