— Для меня милость его величества ко мне и моей дочери дороже всех сокровищ на земле.

Ох, лис! Снова ввернул свою дочь в разговор, а та и рада красоваться. Опустила глазки и отпила виноградного сока, но уголки губ дрожали от торжества.

— Кстати, о сокровищах на земле.

Я наклонилась вперёд.

— Очень удивительно, что герцог Каста до сих пор женат. Я слышала, его состояние весьма внушительно?

Никто не говорит о человеке так искренне, как его враги.

— Говорят, он богаче его величества, — ответил канцлер с таким отвращением, будто сам дал обет бедности. И скривился, будто от зубной боли.

Мария помалкивала. Зыркала на меня взглядами исподлобья, а когда я улыбалась ей через стол, получала ответную улыбку, полную яда. Она смотрела и смотрела через стол напротив, будто всё хотела найти во мне слабое место.

К счастью, самообладание у Бланки было отменным.

Натренированным.

— Вы тоже мало едите, — заметила я ей.

Аппетит у меня совсем пропал, я бы желала, чтобы этот тягостный ужин скорее завершился.

— Сладости горчат.

— В её положении всё кажется не таким, какое оно есть в действительности, — ответил отец.

Они сговорились подчёркивать беременность Марии. Я понимала расчёт: показать, что она в фаворе, и заодно намекнуть, что у меня пока нет детей.

— Через три месяца придётся ослаблять корсет. Этот ребёнок отнимает у меня много сил. Вероятно, снова будет мальчик.

Гордость в её голосе звучала вызовом.

— Ваш будущий супруг будет счастлив, — влила я ложку дёгтя в эту бочку с мёдом. — Ему достанется жена, доказавшая свою плодовитость. А если это будет ваш последний ребёнок, то он утешится вашими отпрысками.

Я встала, давая понять, что трапеза окончена.

Некстати вспомнила, что Паскуаль говорил насчёт нерождённого. Мол, последняя жертва на пути к моему возвращению домой.

Я пока откладывала мысли об этом в долгий ящик памяти — сначала меня должны короновать, а до того и думать глупо!

Тем более испытывать угрызения совести!

— Ваше величество, у меня есть для вас подарок. Не сочтите за дерзость, — начал канцлер, провожая меня до моих покоев. Мария сослалась на необходимость лечь в постель.

— Интересно.

Неужели мне кто-то подарит драгоценности? А то в моих семейных рубинах его дочь щеголяет! Именно ей король отдал часть моего приданного!

— Это новая фрейлина. Её зовут Мадалена Жуан. Ей двадцать два. Бедняжка недавно овдовела, детей нет, она жаждет услужить вашему величеству, потому что наслышана о вашем благочестии.

Ну, блин! Новая шпионка.

А чего ещё я ожидала от канцлера, чья дочь спит и видит, как занять моё место!

— Род её покойного мужа предан государю много столетий, — добавил он, видя растерянность на моём лице.

«Ага, и вам лично», — подумала я, а вслух произнесла:

— Буду рада.

— Уверен, вы оцените её руки. Она умеет унимать головную боль.

— Это её единственное полезное умение? — с улыбкой ответила я. — Пусть придёт. Я посмотрю на неё.

Конечно, отказаться было нельзя.

Канцлер сочтёт это смертельной обидой, это даст ему повод распускать слухи, что королева неблагодарна и черства, раз отказала в службе несчастной вдове, которая так восторгалась королевским благочестием!

Это настроит против меня придворных.

Едва я вошла в свои покои, как Ирен кинулась ко мне, держа в руках флакон с тёмно-синей жидкостью.

— Чернила принесла? — спросила я её, желая пошутить, но увидела по лицу молочной сестры, что той не до шуток.

— Если дурные вести, оставь при себе, — коротко приказала я и отмахнулась от попыток Ирен объясниться.

Но она не сдавалась. Отодвинула Идалию, сердито взглянув на неё. Что, мол, под ногами путаешься, бестолковая?!

— Это от синьора Паскуаля. Он сказал, что вам скоро понадобится.

— Что это за зелье? Я не просила его ни о чём.

Фабиа тем временем помогала мне расслабить причёску.

Ужинала я мало, но чувствовала себя так, будто наелась до отвала. Жирный барашек, видимо, попался.

— Ваше величество позволит сказать? — спросила она.

Идалия одна была тиха, как мышь, чуявшая близость кошки. Убирала драгоценности в сундук.

А именно её доклад я бы с удовольствием выслушала. Что она там узнала про графа или про семью Тавора? И от её брата давно не было вестей.

Чума их побила всех что ли?!

— Говори, но быстро.

— Его сиятельства герцог Кастра получил донесение от его величества. Мигел не знает точно, что было в нём, но герцог поморщился. И что-то отправил в ответ.

— Да поставь ты этот флакон на столик, — прикрикнула я на Ирен, которая всё пыталась мне сунуть подарок алхимика.

Знала бы она, кто он на самом деле, не ходила бы к нему. Не слушала его сладкие комплименты.

Сказать прямо я ей не могла, а вот намекнуть при случае не помешает.

Ирен с обиженным видом поставила флакончик на прикроватный комод, а Фабиа едва успела расплести мне волосы, как дверь моих покоев распахнулась.

Будто в неё ударили ногой.

Я вздрогнула и обернулась.

В мои покои влетел разъярённый герцог Каста. И тем более он был сердит, чем спокойнее внешне казался. Но глаза, пылающие как два тёмных омута, выдавали бушующую внутри бурю.

— Все вон, немедленно!

Голос его был ледяным, звенящим от сдерживаемой ярости.

Фрейлины застыли как громом поражённые.

И только Деуза лаской выскользнула в дверной проём, куда уже заглядывали люди герцога. Моя стража пропускала его беспрепятственно, как представителя короля, но всё же были какие-то нормы этикета.

— Мы не уйдём, — Ирен потянулась к кинжалу, который носила за поясом, грудью готовая встать на мою защиту.

Остальные тоже не спешили выполнять приказы герцога, ожидая моих указаний.

Тот сделал шаг вперёд, скрестив руки на груди, и посмотрел мне в лицо:

— Если вы не прикажете им немедленно уйти, я отдам распоряжение убить их прямо здесь. По обвинению в государственной измене.

Сердце упало.

— Все выйдете, — мягко ответила я, положив руку поверх руки Ирен, всё ещё сжимающей рукоять ножика. Который она так и не достала из-за пояса. — Всё будет хорошо.

Потребовалось повторить это, но Ирен очнулась, а Фабиа по моему знаку взяла её за руку и вывела. Последней шла Идалия. Наши взгляды встретились, она приложила палец к губам, как знак, что мне следует помалкивать.

И дверь мягко закрылась. Мы с герцогом остались одни.

Герцог повернулся ко мне, полы его камзола взметнулись, как крылья хищной птицы.

В этом движении была не только угроза, но и демонстрация силы.

— Вы не имели права.

В его глазах плескался не гнев, нет.

Это была холодная, мертвящая ярость.

Она заставляла сжимать руки в кулаки, гордо вскидывать подбородок, выдерживать его тяжёлый взгляд, не обращая внимания на резче обозначившиеся желваки.

— Что вы имеете в виду? Забываетесь, ваше сиятельство.

Я говорила спокойно, но в конце голос мой сломался.

Я вдруг живо представила, как он одной рукой сжимает моё горло, и последнее, что я слышу — хруст собственных шейных позвонков.

Миг — наваждение прошло.

— То же самое я могу сказать вам, ваша милость.

Его голос звучал резко, но в нём сквозила какая-то досада. Почти обида. Будто он не просто гневался, а был задет.

— Играйте в королеву, но не заигрывайтесь.

Я подавила вздох. Убивать меня никто не собирался.

С чего мне это вообще пришло в голову?!

— Сватать меня, как какого-то придворного щенка?

Его слова обожгли, но в них слышалось не только презрение. Было в них что-то личное, будто он воспринял это как предательство.

Я не дрогнула, но внутри меня поселился холод. По мере того как герцог продолжал смотреть на меня, он разрастался, и я чувствовала, что вскоре от меня останется оболочка.

Кто помешает Родриго Каста договориться за моей спиной с Паскуалем, чтобы я превратилась в покорную куклу?