Однако я заметила настороженность в его взгляде, когда он думал, что я за ним не наблюдаю.

Когда мы остановились у дверей моих покоев, граф задержал мою руку в своей чуть дольше, чем того требовал этикет. Его пальцы слегка сжали мои, а в уголках губ дрогнула улыбка.

— Ваше величество… если бы звёзды предрекали мне встречу с такой женщиной, я бы давно перестал в них верить.

— Почему?

— Потому что никакое предсказание не сравнится с реальностью.

Его голос звучал как шёпот, и я почувствовала, как учащается мой пульс.

— Вы льстите мне, граф.

— Нет. Я просто говорю то, что вижу.

Он отпустил мою руку, но его взгляд всё ещё держал меня, словно невидимыми цепями.

— До завтра, ваше величество.

И, отступив на шаг, склонился в изысканном поклоне, оставив меня с мыслью: Кто же из нас двоих на самом деле опаснее?

— Граф Феррейра похоронил трёх юных богатых дев, и его состояние стало ещё больше. По сути, они с отцом теперь третьи по богатству после канцлера и герцога Каста, — доложила Идалия, пока Ирен переодевала меня к ужину.

А Деуза, старавшаяся угодить мне, принесла записку от графа Феррейра:

«Необходимо встретиться в беседке завтра около одиннадцати ночи. Весь день я буду в отъезде по королевскому поручению. Мне будет что сказать вам втайне от отца. Моя честь будет гарантом вашей безопасности».

— Интересно, отчего умерли его жёны.

— Первая от родов. Младенец тоже не выжил. Вторая переела перепелов во время медового месяца, а третья истязала себя постами, пока не перестала есть и пить во славу Господа.

— А раньше она проявляла религиозное рвение? До свадьбы с графом? — усмехнулась Ирен, покончив с моей причёской.

За неимением драгоценностей я решила украсить её белой розой.

Идалия развела руками, но лицо её говорили красноречивее слов.

— И тем не менее граф принадлежит к партии, мечтающей сместить канцлера, — закончила Фабиа, нанеся мне стеклянной палочкой на шею капельку духов алхимика Паскуаля. — Но у него нет наследника. Значит, если он умрёт раньше, чем тот появится, имущество отойдёт короне.

Запах у них был терпкий, напоминал цветки магнолии.

— Дурак! Граф — дурак! — подал голос Сирус, обрадовавшийся, что Деуза сняла с его клетки покрывало. И добавил словцо покрепче.

Покраснели все, кроме Идалии. Та лишь одобрительно хмыкнула.

— Дурак, оно и лучше, — пробормотала она.

— Пойдёшь на ужин к хозяевам со мной, — кивнула я ей. Улучив минутку, поймала Ирен за руку. Видела, что она дуется, мол, я предпочла цыганку ей, верной молочной сестре.

— Тебя не любят, как и меня. Мы здесь чужие. Слуги расскажут Идалии гораздо больше, чем тебе, понимаешь?

В тёмных глазах Ирен промелькнуло понимание.

— И за Фабией посмотри, пока меня не будет. За Деузой тоже. Куда отлучаются, кому доносят.

Так что на ужин к маркизу Тавора и его дочери я отправилась, уверенная, что всё налаживается.

Скоро я не хуже хозяев буду знать, кто с кем дружит, кто кого ненавидит. И к кому мне можно обратиться за поддержкой.

К приезду короля я должна иметь сторонников.

И держать в узде врагов.

Поэтому на ужин я оделась в платье винного цвета. Закрытое, не такое новое, зато по-королевски величественное.

И не прогадала. Мария тоже выбрала красное. Ярко-алое открытое платье с чёрными кружевами по открытому вырезу и рукавам.

— Рада видеть, графиня, что вам лучше, — улыбнулась я ей, склонившейся в реверансе.

— Я получила письмо, которое меня обрадовало, ваше величество. От его величества.

Это была наглость. Не просто дерзость, а оскорбление!

Шут с ним, с королём, потом разберёмся, но фаворитка не должна говорить в лицо королеве, что переписывается с любовником. Особенно когда он не написал законной жене не строчке.

Маркиз Сомбал, её отец, только улыбался, будто, с одной стороны, не желал вмешиваться в женские склоки, с другой, был рад, что дочь утёрла мне нос.

— Странно, что он написал вам, — медленно ответила я, отпивая вина из кубка. — Небольшое письмо, полагаю. Думала, вы и читаете с трудом.

Мария закусила нижнюю губу, щёки её окрасились румянцем.

Вот так тебе! Будешь знать, как письмами короля хвастаться!

— Его величество написало, что счастлив моему бремени. Я пообещала ему ещё одного сына.

— Обещать вы можете что угодно, но всё в руках Господа нашего! Ему одному ведомо, кто, у кого и когда родится. У вас же уже две дочери, графиня.

На стол подавали барашка и овощи на гриле. Мне хотелось взять кость и метнуть её через стол в эту Марию.

Она же с таким остервенением терзала мясо, что, уверена, ею владели те же мысли.

— И один сын, ваше величество, — произнесла графиня с вызовом, выдержав мой взгляд.

— Кстати, ваше сиятельство, хотела обсудить с вами один вопрос, — проигнорировала я фаворитку.

Сейчас я тебе наподдам, плодовитая наша умница!

— Слушаю вас, ваше величество.

В глубине светлых, рыбьих глазах маркиза ничего не отражалось. Было непонятно, что именно он думает. Хотя я догадывалась.

— Ваша очаровательная дочь всё ещё не замужем, но имеет троих детей. Я понимаю ваши возражения и не смею осуждать нашего государя, ни в коем случае, но Мария подаёт не слишком хороший пример другим дамам. Наше королевство славится благочестием. Негоже незамужним дамам иметь при дворе пример распутства. Думаю, вашей дочери пора найти достойную её партию.

Я всё-таки посмотрела на фаворитку, которая уже позеленела от досады. Или накатившей тошноты. Надеюсь, её не вырвет прямо здесь!

— Я не распутница, я возлюбленная короля! Его единственная! — прошипела она, на что её отец строго посмотрел на дочь и велел замолчать.

Но торжество моё длилось недолго.

Маркиз Сомбал, он же Тавора, и обладатель тысячи украденных и выпрошенных у королевства титулов, растянул тонкие губы в змеиной улыбке:

— Вы совершенны правы в вашей мудрости, ваше величество. Я думаю, надо выдать замуж мою грешную дочь за графа Феррейра.

— Он уже похоронил трёх жён. Не желаю делать его вдовцом в четвёртый раз! — усмехнулась Мария и переглянулась с отцом.

И только у меня на сердце отлегло, что графа не одобрили, значит, Мария не станет третьей дамой в королевстве, как её отце нанёс новый удар:

— Но если его величество одобрит кандидатуру в мужья Марии герцога Каста, мы почтём это за великую честь. Будете нашим ходатаем перед его величеством, ваша милость?

«Ну уж нет, герцога я в мужья Марии не отдам!»

Мысль ударила как молния, сжигающая дотла всё на своём пути!

Хотя бы потому, что она сможет узаконить своих детей и сделать их наследниками безо всяких препятствий!

Королю не придётся признавать бастардов!

Если у него не будет сына от законной жены, то отпрыск Марии наследует корону по праву.

Трон Бланки, её жертвенность, её власть — всё окажется пустым. Рассыплется в прах.

И мои старания пойдут лесом.

Я сжала вилку так, что пальцы побелели. Хозяин заметил.

— Вы почти ничего не едите, ваше величество. Наша скромная пища пришлась вам не по вкусу? Я накажу повара, — подтрунивал над моим замешательством маркиз-канцлер. Его голос был приторно сладок, как забродивший мёд.

Издевался, гад. Еда была по-королевски обильной и даже вкусной, но каждая ложка словно застревала в горле.

— Вы тоже едите мало, ваше сиятельство.

Пусть он видит моё напряжение и упивается им, придёт и время моего торжества!

— В моём возрасте, ваша милость, это простительно.

Он притворно вздохнул, изображая страдальца.

— Знаете ли подагра измучила день и ночь. А тут ещё, милостью Божьей, я удостоился чести дать кровь и пищу двору. Вот и думаю о том, как всё устроить денно и нощно. Какой уж тут аппетит!

Маркиз Тавора примерил маску огорчения и неустанной заботы.

— Надеюсь, двор не разорит вас? Уверена, его величество вознаградит вас за заботы.