Не на смокинг. Чёрное маленькое платье. Tom Ford. Облегающее. С разрезом до середины бедра.

Я его надела. Сидит как вторая кожа.

Сделала макияж. Не вечерний. Дневной с акцентом на скулы. Красная помада, которая у меня держится восемь часов, я её проверяла лично в две тысячи двадцать первом году на одних очень тяжёлых переговорах, которые длились семь часов сорок минут, и помада в конце была на том же месте, что и в начале. У меня к ней с тех пор личное доверие.

Волосы я собрала в низкий хвост. Не строгий. Не небрежный. Промежуточный. У этого хвоста было одно свойство — он создавал у мужчин в радиусе двух метров иллюзию, что у них есть возможность его освободить. Эта иллюзия стоила мужчинам, в среднем, одного дополнительного процента маржи в мою пользу.

Я этим хвостом сегодня очень профессионально пользовалась.

Я посмотрела на себя в зеркало.

В зеркале — Ева Корецкая, в чёрном Tom Ford, в лодочках на десять сантиметров, с красной помадой, с тёмным хвостом, и с выражением лица, которое моя мама в Питере называет «Евочка собирается побеждать, и противнику пора молиться».

Я улыбнулась самой себе.

Углом рта.

В моём собственном стиле.

В девять сорок я выехала из Хамовников.

Тёмно-серый Porsche Macan, мой собственный, на собственные деньги, не подарок, не аренда, не лизинг. Я к своей машине относилась с тем же уважением, с каким Полина к своему S5, и у нас с Полиной был один совместный профессиональный эпизод.

Год назад, через две недели после того, как Полина вернулась из Берлина, она мне в моём кабинете на Никитской сказала одну фразу: «Ева, твой стиль вождения в Москве — это позорище. Если ты ездишь так, как пиаришь, у тебя клиенты должны были разбежаться». Полина тогда впервые сделала со мной одну вещь. Она меня обучала.

Я на нее за это год назад была глубоко обижена.

Я ей за это год назад была глубоко благодарна.

Полина обучила. Я в Москве за год выработала стиль, который у неё в её внутренней статистике обозначался «ещё чуть-чуть и опасно, но в пределах разумного». Это был профессиональный комплимент.

Я в эту пятницу в девять пятьдесят на Третьем кольце увидела две вещи.

Первая — мой телефон загорелся именем «Полина».

Вторая — я нажала кнопку громкой связи быстрее, чем мой Macan переключил передачу.

— Полина.

— Ева. Я тебе один вопрос задам, и ты честно ответь.

— Слушаю.

— Ты в каком ты состоянии? Профессиональном или личностном?

— Полина. Я в макане. Я ровно как тот лев, который едет на сафари. Это сафари едет ко мне, а не я к нему. У меня в этом состоянии всё в порядке.

Полина в трубке замолчала.

Я слышала, как она в трубке улыбается. У моей лучшей подруги в этот год кроме мужчины и кота прибавилась одна полезная социальная функция — она в Артёмовом доме впервые в её жизни научилась улыбаться беззвучно. Раньше у Полины беззвучных улыбок не было. Это была моя любимая её приобретённая привычка.

— Ева.

— Полина.

— Передай Беляеву привет.

— Я ему передам, что я там по твоей просьбе. Это его расстроит.

— Ева, ты прекрасна.

— Полина, я знаю.

Полина рассмеялась и положила трубку.

В Сити я въехала в десять сорок две.

На подземной парковке башни, в которой у «Северного» три этажа, у меня был забронированный гостевой бокс. Я в этот бокс заехала, заглушила двигатель, посмотрела на себя в зеркало (помада на месте, хвост на месте, выражение лица «противник пусть молится» — на месте), и вышла из машины.

В лифте поднималась одна. Это был лифт для гостей, который доезжает до тридцать восьмого этажа, где расположен ресепшен «Северного». Дальше — по приглашению.

На тридцать восьмом меня встретила Юлия Калинина.

Лично.

Я подметила, что она ради меня вышла из своего кабинета на сорок втором, на котором у учредителей располагается их собственный секретариат. Юлия Калинина в эту секунду делала мне профессиональное одолжение. Я этим одолжением должна была воспользоваться.

— Ева Геннадьевна. Доброе утро.

— Юлия. Доброе утро. Спасибо, что встречаете лично.

— Не за что. Учредители ждут на сорок втором, в большой переговорной. Артём Алексеевич и Кирилл Викторович уже на месте. Игорь Сергеевич подключится через монитор, у него командировка в Хабаровске.

— Хабаровск.

— Да.

— Юлия, у меня к Хабаровску всегда было одно профессиональное уважение.

Юлия профессионально не отреагировала на мою шутку (Юлия в эту секунду профессионально решила, что у меня уровень стресса выше моего собственного. Юлия не ошиблась).

Мы поднялись на сорок второй.

Большая переговорная «Северного» — это пространство, которое подходило мужчинам, которые в этой компании работали.

Угловая. Панорама. Москва-Сити с трёх сторон. Полированный камень, тёмное дерево, минимум мебели. Длинный стол на восемнадцать персон. Кожаные кресла. Один большой монитор на дальней стене для видеосвязи. Узнаваемые корпоративные стандарты — узнаваемые логотипы, узнаваемый шрифт, узнаваемая корпоративная скука.

В переговорной были два мужчины.

Артём в дальнем конце стола, в чёрном пиджаке, с открытым ноутбуком, с лицом, которое говорило «я профессионально рад, что Ева приехала, я профессионально готов вести встречу, и я профессионально болею за Полину как лучшую подругу Евы». У Артёма за год появилась эта тройная профессионально-личностно-семейная улыбка, которой раньше у него не было. Я этой улыбке мысленно поставила галочку.

Кирилл стоял у окна спиной к двери, в тёмно-сером костюме (не тёмно-синий, не чёрный — сегодня серый, я этот выбор отдельно отметила) и в белой рубашке, и смотрел на Сити.

Когда я вошла, он не сразу повернулся.

Он повернулся через одну секунду.

Он посмотрел на меня.

Я этот его взгляд отдельно засекла.

У Кирилла Беляева, я зафиксировала, есть один характерный взгляд при первой встрече с женщиной за вечер. Этот взгляд — короткий, профессиональный, скользящий. Так смотрят мужчины, у которых в зале сорок человек, и у которых есть ровно три секунды на то, чтобы оценить каждого.

Сегодня это был другой взгляд.

Этот взгляд длился на полсекунды дольше нужного.

И у Кирилла в эту полсекунды что-то очень коротко произошло в глазах.

Не движение. Не моргание. Цвет.

У Кирилла Беляева глаза в норме светло-голубые. Светло-серые. Если ему очень хочется — голубовато-зелёные, я этот его оттенок в ноябре в коридоре «Лесной» уже видела.

В эту секунду у Кирилла Беляева глаза на полтона потемнели.

На полсекунды.

Никто в этой переговорной кроме меня этого изменения не заметил.

Я заметила и поблагодарила Tom Ford на моём теле отдельно.

Артём встал.

— Ева.

— Артём.

Артём подошёл, пожал мне руку, и сделал жест в сторону кресла напротив монитора.

— Прошу. Кофе?

— Чёрный, без сахара, спасибо.

Юлия в эту секунду уже исчезла за дверью с командой «чёрный, без сахара».

Артём сел во главе стола.

Кирилл подошёл ко мне, протянул руку, и очень профессионально (читай, со всем равнодушием, на которое способен мужчина, у которого внутри что-то очень сильно происходит) сказал:

— Ева Геннадьевна.

— Кирилл Викторович.

Мы пожали руки.

Ровно три секунды.

Я в эти три секунды профессионально не покрылась мурашками. Я этот импульс остановила одной мышцей, которой я в своей жизни специально для таких ситуаций пользовалась с двадцати трёх лет.

Это были самые сложные три секунды этой недели.

Кирилл отпустил мою руку и сел напротив.

На мониторе у дальней стены появилось окно видеосвязи. В окне — Игорь Корсаков, в чёрной куртке, с задним планом стерильного гостиничного номера, и с выражением лица, которое за шесть тысяч километров от Москвы было абсолютно тем же.