— Нас уже нет, — произнесла она тихо, но так окончательно, что у меня похолодело внутри.
И тут во мне что-то сорвалось.
— Света, я был слепым идиотом! Я понимаю это сейчас. Я готов на все, давай начнем все сначала! Мы можем...
— Нет, Виктор, не можем, — мягко, но твердо перебила она.
— Но я люблю тебя! Разве это ничего не значит?
Она покачала головой, и в ее глазах я увидел такую боль, что сам почувствовал физическую тошноту.
— Любви недостаточно, Виктор. Слишком много было боли. Слишком много обид. Я не могу просто взять и стереть все, что было.
Она развернулась и пошла прочь. Я стоял и смотрел ей вслед, понимая, что только что потерял все. Второй раз. И на этот раз — навсегда.
Когда ее фигура скрылась за поворотом, я медленно вернулся в машину. Руки дрожали так, что я с трудом вставил ключ в замок зажигания. Самый страшный приговор прозвучал не в суде, а на тихой улице, от женщины, которая когда-то смотрела на меня с любовью.
И самое ужасное было то, что я понимал — она была права.
Я не помню, как доехал до дома. Путь стерся из памяти, осталось только ощущение ледяной пустоты внутри. Дверь закрылась за мной с глухим стуком, эхом отозвавшимся в огромном, пустом особняке.
Бар был укомплектован лучшими виски мира, но я прошел мимо. Алкоголь не мог заглушить эту боль. Я опустился в кресло в кабинете — то самое, в котором когда-то принимал судьбоносные решения, подписывал многомиллионные контракты. Теперь я был банкротом. Банкротом в самом главном.
Передо мной на столе лежала фотография. Мы со Светой в день нашей помолвки. Она смеялась, прижимаясь ко мне, а я смотрел на нее как на самое большое свое достижение. Как же я ошибался. Она была не трофеем. Она была даром, который я не сумел оценить.
Вдруг зазвонил телефон. Макар. Я смотрел на подсвеченный экран, не в силах ответить. Что я мог ему сказать? Что его отец — жалкий неудачник, который только что унижался на улице и получил по заслугам?
Звонок прекратился. Через минуту пришло сообщение: «Пап, ты где? Все в порядке?»
Я отправил короткий ответ: «Все хорошо. Дела. Передай Лиде привет.»
Поставил телефон на беззвучный режим. Тишина в доме стала давить на уши. Я закрыл глаза, и передо мной снова возникло ее лицо. Не то, холодное и отстраненное, каким я видел его только что. А то, первое — с сияющими глазами и той самой полоской муки на щеке.
— Мы могли бы сейчас быть вместе, — шептал я в тишину. — Мы могли бы выбирать обои для детской, спорить о именах, смеяться над глупыми советами из интернета.
Но вместо этого я сидел один в своем идеальном, выхолощенном кабинете. Успешный бизнесмен. Сильный человек. Проигравший.
Я понял, что некоторые потери не восполнить деньгами. Некоторые ошибки не исправить властью. И самое страшное наказание — это не гнев или ненависть, а тихое, спокойное «нет» от человека, чью любовь ты растоптал.
Ночь застала меня в том же кресле. Я не включал свет. Сидел в темноте и смотрел в окно на огни города, который когда-то считал своим. И впервые за всю жизнь чувствовал себя по-настоящему бедным.
Нет!
Так нельзя!
Это слово вдруг отчетливо прозвучало у меня в голове, разрывая оцепенение. Я встряхнулся, сжал кулаки. Нет, черт возьми, нельзя! Исправить можно все что угодно, пока не захлопнулась крышка гроба. Меня простила Лида. Простил сын. Я просто должен заставить ее простить меня. Должен попробовать. Должен бороться.
Мысль ударила как ток, вырывая из кресла. Я не помнил, как оделся, как вышел из дома и сел в машину. Во мне горело одно, я не сдамся. Не позволю ей просто уйти.
Я ехал к ее дому, не видя дороги. В голове стучало одно: «Бороться. Вернуть».
В ее окнах горел свет. Мое сердце бешено заколотилось. Я поднялся по лестнице и, не дав себе передумать, стал стучать в дверь. Сначала сдержанно, потом все настойчивее.
Дверь открылась. Она стояла на пороге в домашнем халате, с влажными от недавнего душа волосами. Увидев меня, ее глаза расширились от изумления.
— Ты? Зачем? — ее голос был холодным и отстраненным.
— Затем что я полный, беспросветный придурок, — выпалил я, переступая с ноги на ногу. — И затем, что я люблю тебя. И я не уйду отсюда, пока ты меня не простишь!
Она смерила меня взглядом, полным скепсиса.
— Я вызову полицию, Виктор.
— Вызывай, — я развел руками. — Буду объяснять им, что умоляю женщину своей жизни о прощении. Думаю, они поймут.
— Я буду кричать, — сказала она, но в ее голосе уже проскользнула неуверенность.
— Кричи, — я сделал шаг вперед. — На весь дом. Пусть все соседи знают, какой я идиот и как сильно я тебя люблю.
Я шел на нее, а она, не в силах выдержать моего напора, отступала назад, пока ее спина не уперлась в стену прихожей. Я подошел вплотную, и тут вся моя решительность, вся напускная бравада куда-то ушли. Осталась только щемящая, всепоглощающая боль и осознание того, что я вот-вот потеряю ее навсегда.
Я рухнул перед ней на колени. Без сил, без надежды, без всякой уверенности в успехе. Я обхватил ее ноги руками, прижался лбом к ее коленям, чувствуя, как дрожу всем телом.
— Я виноват, — прошептал я, и голос мой сорвался. — Прости меня! Пожалуйста, прости! Я был слепым, высокомерным дураком. Я не прошу забыть все. Я прошу дать мне шанс. Всего один шанс заслужить твое прощение. Я буду ползать на коленях, буду делать все, что ты захочешь. Только не отправляй меня обратно в тот пустой дом. Только не отнимай у меня последний шанс на счастье.
Я говорил, задыхаясь, и слезы, которых я не помнил за собой лет двадцать, текли по моему лицу, оставляя влажные пятна на ее халате. Я не просил вернуть все как было. Я умолял просто позволить мне быть рядом. Иметь право дышать одним воздухом с ней.
Я не поднимал головы, чувствуя, как пол впивается в колени. Вся моя жизнь, все достижения и победы — все рассыпалось в прах перед этой женщиной. Я ждал приговора, затаив дыхание, боясь увидеть в ее глазах лед и окончательное отвращение.
Но потом... Потом ее пальцы коснулись моих волос. Сначала неуверенно, почти невесомо, будто проверяя, не мираж ли я. А потом — увереннее, нежнее, с той самой знакомой нежностью, по которой я сходил с ума всё это время разлуки. Она медленно опустилась передо мной на колени, и наши взгляды встретились. В ее глазах не было больше ни гнева, ни усталой печали — только бесконечная, всепоглощающая нежность, от которой у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.
— Дурак ты мой, — прошептала она, и в ее голосе снова зазвучали те самые теплые, бархатные нотки, по которым я тосковал каждую ночь. — Встань, Виктор.
Но я не мог пошевелиться, парализованный облегчением и надеждой. Каждая мышца дрожала от пережитых эмоций. Она сама помогла мне подняться, ее ладони мягко сжали мое лицо, смывая следы унизительных, но таких очищающих слез большими пальцами.
— Я люблю тебя, — сказала она тихо, глядя мне прямо в душу.
И тогда я не выдержал. Я поцеловал ее. Ее губы были такими же мягкими и сладкими, как я помнил, а ее руки обвились вокруг моей шеи, прижимая к себе с такой силой, будто боялись, что я снова исчезну, рассыплюсь в прах.
Но на этот раз я не исчезну. Я подхватил ее на руки — легко, как перышко, хотя сердце колотилось, как у юноши. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила мою шею руками, прижимаясь ко мне.
— Куда? — прошептала она, пряча лицо у меня на шее.
— На этот раз все будет как положено, — ответил я, неся ее в спальню. — Сначала кровать. Потом... потом все остальное.
Я опустил ее на постель. При свете луны, пробивавшемся сквозь жалюзи, она выглядела как самое дорогое сокровище. Каждое прикосновение было клятвой, каждое движение — молитвой. Когда я снимал с нее халат, мои пальцы дрожали — не от страсти, а от благоговения перед этим чудом возвращения.
— Я больше никогда не отпущу тебя, — прошептал я, глядя в ее глаза, когда наши тела наконец соединились в медленном, почти торжественном ритме. — Никогда. Клянусь всем, что у меня есть.
