Я открыла машину. Села. Завела.

Артём сел справа от меня.

И в этот момент моя машина, которая всегда казалась мне просторной, вдруг стала очень маленькой.

Он был большой.

В смысле рост, плечи, длинные ноги. S5 — не самый просторный автомобиль. Когда туда садится человек метр восемьдесят восемь, и тебе нужно переключать передачу, между вашими руками остаётся примерно семь сантиметров пространства.

Я не считала. Я измерила глазами.

Это было хорошее измерение. Не самое утешительное.

Артём пристегнулся.

Артём проверил ремень — тянул, как будто хотел убедиться, что он работает. Артём, видимо, не доверял моей машине.

Или мне.

Скорее всего мне.

Я тронулась.

Аккуратно. Без рывков. Спокойно. Так, как ездят порядочные водители, у которых на пассажирском кресле сидит инспектор ГИБДД или большой начальник.

Я выехала с парковки, повернула на улицу, встроилась в поток. Артём молчал. Я молчала. В машине было слышно только тихое урчание двигателя и моё собственное дыхание, которое я очень старалась сделать тихим, и от этого оно становилось громче.

На втором светофоре он сказал:

— Включите.

Я повернула голову.

— Что?

— Музыку. Включите.

— Артём, у меня в машине обычно… не такая музыка, какую слушают на встречах с заказчиком.

— Я знаю. Я слышал. Утром, в среду, на парковке.

Я уставилась на него.

Артём смотрел вперёд.

— Я приехал раньше вас. Я был на крыльце, когда вы припарковались. Через два дня после первой встречи. У вас в машине играл рэп. Громко.

— Вы запомнили?

— Я заметил.

Я не знала, что сказать.

Я нажала на кнопку.

В машине заиграл рэп. Не самый громкий — у меня хватило ума сделать поправку на пассажира. Но узнаваемый, ровный, жёсткий.

Артём не шевельнулся.

Артём молчал.

Артём, кажется, слушал.

Через минуту я сказала, не глядя на него:

— Если вам не нравится, я выключу.

— Мне нравится.

Я моргнула.

— Серьёзно?

— Полина Александровна, я ещё ни разу в жизни не сказал «мне нравится» из вежливости. У меня нет такой функции в характере.

— Это я заметила.

— Что заметили?

— Что у вас нет функции «из вежливости».

Артём впервые за этот день или, может, за неделю, не уверена, я не очень внимательно следила, слегка повернул голову и изобразил подобие улыбки.

Едва заметно.

На полсантиметра.

Но я заметила.

На третьем кольце я попала в плотный поток.

Плотный — это вежливое слово. Если переводить с московского на человеческий, это было «вы стоите, дышите выхлопами, и думаете, не лучше ли вернуться домой и сказать клиенту, что он сам виноват, что живёт на западе».

Я выждала. Поймала окно. Перестроилась — один раз, второй, третий. Это были чистые перестроения, такие, какие делает человек, который десять лет ездит и понимает, что московская дорога не прощает раздумий. Кто думает — тот стоит. Кто едет — тот едет.

Артём держался за поручень.

Один раз.

На третьем перестроении.

Он не схватился, он положил руку. Аккуратно. Без напряжения. Так, как человек, который вообще не привык быть пассажиром, кладёт руку на поручень — на всякий случай, не от страха.

Через пятнадцать секунд он эту руку убрал.

Я успела это заметить. Я смотрела на дорогу, но я заметила. У меня очень хорошее периферическое зрение, я выработала его в Берлине, где велосипедисты вылетают из ниоткуда со скоростью самолёта.

Артём убрал руку с поручня, и положил её обратно на колено.

Своё колено.

Потому что в этой машине, в этот момент, на этом расстоянии, его колено и моё были на расстоянии примерно пятнадцати сантиметров. И я почему-то очень хорошо чувствовала эту дистанцию.

Это, видимо, тоже было плохим знаком.

Я нажала на газ.

В свободное окно. Без агрессии — просто с уверенностью. Машина откликнулась. Артём не сказал ничего.

Через тридцать секунд он сказал:

— Сама копила?

Я не сразу поняла, о чём он.

— Что?

— Машина. Сама копила?

— Три года, — сказала я. — Что, не похоже?

Он не ответил.

Он посмотрел на меня — я это поняла, потому что услышала, как изменился наклон его головы. Он смотрел на меня, наверное, две секунды. Может, три. Может, чуть больше.

А потом снова отвернулся к дороге.

И сказал — очень тихо, как будто не для меня, а для себя:

— Похоже.

Я молчала.

Я ехала.

В этот момент я очень хорошо знала, что не должна радоваться. Что это просто слово. Что любой случайный мужчина в случайной машине мог бы посмотреть и сказать «похоже». Что это вообще ни о чём.

Я очень хорошо это знала.

И мне это совершенно никак не помогало.

Соловьёв принял нас в своём офисе на Пресне.

Леонид Григорьевич был большой, седой, с громким голосом, с лицом человека, который начал в девяностых, прошёл через всё, и теперь имеет право на любые слабости. Слабости у него были небольшие — он любил хороший коньяк, охоту и людей, которые понимают своё дело.

Меня он встретил с распростёртыми объятиями.

— Полиночка, — сказал Соловьёв, обнимая меня. Леонид Григорьевич обнимал всех, кого он считал своими. Меня он, видимо, считал своей. — Полиночка, я тебя три года назад нашёл, и три года я говорил всем своим — ребята, вот человек. И вот ты вернулась. И я счастлив.

— Леонид Григорьевич, я тоже очень рада.

— А это кто? — он посмотрел на Артёма.

— Это, — сказала я очень нейтрально, — Артём Северов. Один из новых владельцев нашей компании.

— А, — сказал Соловьёв. — Понятно. Очень приятно.

Они пожали друг другу руки.

Если бы я не знала Соловьёва, я бы не заметила. Но я знала. Соловьёв пожал Артёму руку без своей обычной приветственной теплоты. Он, видимо, оценивал. Прикидывал. Решал, относится ли этот молодой человек к категории «свой» или к категории «надо посмотреть».

Не очень похоже было, что Соловьёв сразу включил Артёма в первую категорию.

— Ну, — сказал Соловьёв, садясь, — давайте к делу. Полиночка, расскажи мне, как ты планируешь сделать так, чтобы у меня люди в приложении не выходили на втором экране.

Я начала рассказывать.

Я знала продукт Соловьёва, как родное. Я с его командой работала из Берлина — звонки по средам, проверка дашбордов, исправление ошибок. Я понимала, где у них болит, что не работает, где они теряют людей. Я говорила без бумажки, рисовала на стекле маркером, переключала тему, возвращалась, отвечала на вопросы, задавала свои.

Соловьёв слушал, кивал, иногда смеялся.

Артём сидел в кресле. Молчал. Не задал ни одного вопроса.

Через двадцать минут Соловьёв сказал:

— Полиночка. Я тебя слушаю и понимаю, что я зря переживал. Делай, как видишь. Я подпишу всё, что ты принесёшь. Только не уходи опять, ладно?

— Не уйду, Леонид Григорьевич.

— Хорошо.

Он повернулся к Артёму.

— Молодой человек. Я не знаю, как вы там купили эту компанию. Я не знаю, какие у вас планы. Я знаю одно: Полиночку — берегите. Она дороже компании.

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я подумала, что мне хочется одновременно обнять Соловьёва и провалиться сквозь паркет.

Артём, впервые с момента, как мы вошли, посмотрел Соловьёву прямо в глаза.

— Я в курсе, Леонид Григорьевич.

Соловьёв прищурился.

— В курсе?

— В курсе.

Пауза.

Очень небольшая. Я не уверена, что я её правильно интерпретировала.

— Ну тогда хорошо, — сказал Соловьёв. — Тогда я доволен.

Из офиса Соловьёва мы выходили в шесть вечера.

Москва уже включила вечернюю иллюминацию, пробки пробудились во всей своей красе, и моё единственное желание было — сесть в машину, включить рэп на полную громкость, и ехать куда угодно, лишь бы не в офис, лишь бы не с этим человеком на пассажирском кресле.