Это длилось, я не знаю сколько. Может быть, минуту. Может быть, пять. Может быть, час.

В какой-то момент моя поясница оказалась прижата к его столу.

В какой-то ещё момент его рука оказалась у меня на бедре, под юбкой.

В какой-то момент он отстранился на сантиметр и сказал мне в губы:

— Полина.

— Что.

— Если ты сейчас уйдёшь — я пойму.

Я смотрела ему в глаза.

Я понимала, в эту секунду, одну очень простую вещь: я могу сейчас уйти. У меня есть это право. Артём — я это уже знала — был мужчина, который меня бы отпустил.

И я понимала вторую вещь.

Яне могла уйти.

Потому что вся эта неделя — все эти его взгляды в столовой, и его наблюдения за моим профилем, и его проход в полутора метрах, и его «не приходить ко мне в кабинет» — всё это построило во мне один маленький отдельный двигатель, который сейчас работал на полной мощности, и который я не могла выключить даже сознательным решением.

Я очень спокойно сказала ему в губы:

— Заткнись.

Артём очень коротко улыбнулся.

Он умел улыбаться. Он только редко это делал.

И он подхватил меня под бёдра без всякого предупреждения и посадил меня на свой стол.

Я хочу пояснить: я не помню всех деталей.

Я помню рваные. Кусочки. Звуки. Тепло.

Я помню, как он расстегнул мою блузку. Не аккуратно. Не нежно. Не сверху вниз по одной пуговице. Он просто потянул, и две пуговицы упали — я слышала, как они стукнули о пол.

Я думаю, я в эту минуту любила его за эти две пуговицы.

Я помню, как он стянул с меня блузку. Полностью. И посмотрел.

Очень. Долго. Серьёзно.

Я в эту секунду — впервые за шесть лет — не подумала ни одной плохой мысли о своём теле. У меня в голове в эту секунду не было «у меня бок не идеальный», или «у меня левая грудь чуть больше правой», или «я съела вчера лишний кусок пирога мамы».

У меня в голове былаего рука на моей талии.

И его глаза.

И его дыхание.

И слово, которое он очень тихо сказал мне в шею:

— Боже.

Это было одно слово. Это была не молитва. Это была констатация.

От этой констатации у меня внутри что-то очень странно сжалось.

Я стянула с него рубашку.

Не аккуратно. У меня тоже не получилось аккуратно. Я хотела его.

Я хотела его кожу под моими ладонями.

У него были тёплые плечи. Сильные руки. Шрам на левом боку, я заметила в этот момент — длинный, светлый, старый. У меня в эту секунду в голове промелькнул вопрос «откуда?». В эту же секунду промелькнула вторая мысль — «потом, не сейчас».

Я провела пальцем по этому шраму.

Артём дернулся. Очень коротко. Не от боли. От того, что моё прикосновение было — то, чего он не ожидал в эту секунду.

Он посмотрел мне в глаза.

Серые. Тёмные. Глубокие. С тем выражением, которое яникогда не видела ни у одного мужчины в моей жизни.

Это было обожание.

Без иронии. Без шуток. Прямое. Чистое.

У меня в эту секунду в горле что-то сжалось так, как сжимается, когда хочется плакать.

Я не заплакала.

Я обняла его за шею.

Я притянула его к себе.

И я очень тихо сказала ему в ухо:

— Артём. Сейчас. Пожалуйста.

Артём очень коротко зажмурился.

Артём — мне в эту секунду показалось — впервые в жизни услышал «пожалуйста» от женщины, и не знал, что с этим делать.

Он положил меня на стол.

Аккуратно. Очень. Как будто я могла сломаться.

И в этот момент он, видимо, понял — я не сломаюсь.

Дальше он не был аккуратным.

Я ничего не помню в порядке.

Я помню его руки. На моих бёдрах.

Я помню, как он стянул с меня брюки. Одним движением.

Я помню, что мои кеды остались на ногах. Это, я думаю, было моей одной маленькой иронией в этой ситуации — я пришла к боссу скандалить в кедах, и в кедах же оказалась на его столе.

Я помню его пальцы. Между моих ног.

Я помню, что я быламокрая . У меня не было выбора. У меня всю неделю в голове он был, его рука, и его дыхание, и сейчас он был не в моей голове, а в моих ногах, и моё тело не задавало вопросов.

Я помню, как он застонал.

Тихо. В мою ключицу. Когда он понял.

Я помню, как он сказал мне в шею:

— Сводишь меня с ума.

Я помню, как я ответила:

— Я знаю.

Я не уверена, что я именно так ответила. Возможно, я сказала «и ты меня». Возможно, я сказала «всё нормально». Возможно, я сказала «Артём». Я не помню.

Я помню, что в какой-то момент он остановился.

Остановился. Поднял голову. Посмотрел мне в глаза. И спросил — впервые с того момента, как он закрыл дверь на ключ — очень тихо:

— Точно?

Я могла ответить «нет».

Я не ответила «нет».

— Точно.

И он вошёл в меня.

Медленно. Очень. До самого предела.

Я выгнулась.

У меня в голове в эту секунду перестало работать всё, кроме одного контура — того, который чувствовал, как он внутри меня. Идеально. Полно.Тёпло .

Он замер на секунду.

Не двигался. Просто был внутри. Дышал в мою ключицу.

А потом он начал двигаться. И все мое понимание секса, страсти и желания разбивалось и превращалось в пыль с каждым его уверенным толчком в меня.

Я могу сказать только одно: всё, что я раньше в жизни думала про секс, оказалось неправдой.

Я думала, я знаю. Шесть лет с одним. Несколько свиданий в Берлине. Несколько в Москве. У меня была статистика. У меня былаоценочная база .

Артём вырубил мою оценочную базу одним движением.

У меня всё начало плыть. Я перестала помнить, где у меня руки. Я перестала понимать, что я говорю — у меня изо рта выходили какие-то звуки, и я не была уверена, что это были слова. Я перестала помнить, что у нас за окном — ноябрь, что мы в офисе, что у меня в кабинете напротив ждёт Соня, что у меня сейчас рабочий день.

Я помнила одну вещь.

Его. Внутри меня. Глубоко. Идеально.

Я хотела, чтобы это никогда не кончалось.

То, как он покусывал мои соски, потом зализывал. И так по кругу.

То, как он рычал, чуть изменив угол проникновения.

То, как мое тело реагировало на него, на его толстый член внутри меня.

То, как он облизывал мою шею, произнося пошлые словечки.

Это всё было на грани, на такой сладкой грани, которую я даже не могла себе представить.

Толчок, еще толчок, я взрываюсь раньше, чем думаю об этом.

Я кончила первой и закричала.

Не громко. Тише, чем могла бы — у меня осталась капля разума, понять, что мы всё-таки в офисе. Но достаточно громко, чтобы он понял. И достаточно громко, чтобы он, в эту секунду, не выдержал и кончил тоже — в меня, с глухим, очень мужским, очень коротким стоном в моё плечо.

Я обняла его за шею.

Очень крепко.

Очень-очень крепко.

Мы дышали.

Долго.

Я не знаю, сколько мы лежали.

То есть он лежал на мне. Я лежала на столе. Стол был — я в эту секунду заметила — очень холодный. У меня под спиной были разбросаны какие-то его бумаги. У одной — у правой ноги — был мой развёрнутый бизнес-план Соловьёва.

Я очень не вовремя засмеялась.

Короткий смех. Через нос.

Артём поднял голову.

— Что?

— Артём.

— Что, Полина?

— У меня под спиной — наш бизнес-план Соловьёва.

Артём смотрел на меня.

Долго.

А потом — впервые за всё время, что я его знала — Артём начал смеяться. Не тихим коротким смехом. Не одним вздохом. Настоящим. Со звуком.

Он смеялся в моё плечо.

Я смеялась в его волосы.

Это, я думаю, был мой самый странный смех за всю мою сознательную жизнь.

Потому что я смеялась — голая, на чужом столе, под мужчиной, которого я ещё неделю назад называла своим начальником.

И, что было самым странным, я в эту минуту была счастлива.

Смех кончился.