Хватит.

В восемь я выехал в офис.

Я не включил музыку. Я её обычно не включаю — в машине должна быть тишина, в которой можно думать. Я ехал ровно, как всегда. На третьем кольце я обогнал одну машину. На съезде в центр меня пропустила одна машина. Это были мои единственные взаимодействия с миром по дороге.

Я приехал в офис в восемь сорок восемь.

На парковке — её машина.

Тёмно-синий матовый Audi S5 Sportback. У крайнего места, ближе к входу. Я проверил.

Я не проверял. Я просто заметил. Это не одно и то же.

Я припарковался в дальнем углу.

Я бы мог припарковаться рядом, у меня там обычное место. Сегодня я выбрал угол.

Это, я сказал бы себе, было профессиональное решение.

Я знаю про себя, что это былане правда .

В офисе я не пошёл к её кабинету.

Я зашёл в свой. Я открыл ноутбук. Я начал работать. У меня было одиннадцать встреч за день. Семь — с партнёрами, четыре — внутренние. Это было то количество работы, которое не оставляет времени на лишние мысли. Я на это и рассчитывал.

В одиннадцать я провёл встречу с двумя инвесторами по нашему второму холдингу. Я был собран. Я был холоден. Я был эффективен. Партнёры были довольны.

В двенадцать сорок я зашёл в столовую.

Полина была там.

Я её увидел сразу — у неё в руках был поднос, она шла от кассы к столу. В кедах. В широких брюках. В блузке. Без пиджака сегодня.

Она меня тоже увидела.

Она кивнула. Один раз. Коротко. Профессионально.

Я кивнул в ответ. Один раз. Коротко. Профессионально.

Мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

Это, я хочу подчеркнуть, было нашим прогрессом.

В два часа в мой кабинет зашёл Кирилл.

Без стука.

Кирилл редко стучит. Кирилл считает, что у нас с ним общая собственность во всех помещениях, и стучаться — это формальность для тех, кто не уверен в своих правах.

— Артём.

— Кирилл.

— Ты сегодня ночью спал?

— Какое тебе дело.

— Никакого. У тебя сейчас лицо человека, который не спал и принял решение, которого он не должен был принимать. У меня такое лицо было однажды — в две тысячи двенадцатом.

Я посмотрел на Кирилла.

Кирилл умел замечать. У него это было в крови. Кирилл был самый умный в нашей троице, при этом самый легкомысленный. Это сочетание у него работало так: он замечал всё, но реагировал только на двадцать процентов. Меня обычно он замечал и не реагировал. Сегодня он реагировал.

— Что у тебя в две тысячи двенадцатом было?

— Я отказался от Татьяны.

— Не помню никакой Татьяны.

— Вот именно. Её нет в твоей памяти, потому что её нет в моей жизни. А ведь могла быть. Но я в две тысячи двенадцатом ночью не спал, и решил, что мне в моей жизни Татьяна не нужна. Сейчас Татьяна замужем за нормальным мужиком, у них двое детей. А я — у бара по выходным.

— Кирилл.

— Что.

— Это к чему?

— Это к тому, Артём, что ты сейчас принял такое же решение. Я тебя двенадцать лет знаю. У тебя сегодня лицо человека, который только что отказался от Татьяны.

Я очень спокойно сказал:

— Кирилл. Выйди.

— Артём.

— Я серьёзно. Выйди.

Кирилл встал.

Кирилл, перед тем как выйти, остановился у двери и сказал:

— Артём. Я тебя люблю. Поэтому я тебе скажу одну вещь, и больше не буду.

— Не надо.

— Надо. Если ты сейчас от неё откажешься, ты будешь, как я. Только хуже. Я свою Татьяну забыл. Ты свою — не забудешь.

Он вышел.

Он закрыл за собой дверь.

Я остался один.

Я смотрел на свой блокнот, который я с утра привёз с собой и положил на стол.

На блокноте была фамилия. И список переменных. И слово«не моя» , подчёркнутое два раза.

В четыре часа в кабинет ко мне молча зашёл Игорь.

Игорь — тот единственный человек в моём окружении, который умеет молчать. Игорь не задаёт вопросов. Игорь не комментирует. Игорь — он просто рядом.

Он сел в кресло напротив меня. Он сидел двадцать минут. Я работал. Он молчал.

В двадцать первую минуту он встал и сказал одно слово:

— Дурак.

И вышел.

Я хочу подчеркнуть, Игорь не имел никакого права знать, что произошло. Игорь со мной про Полину никогда не разговаривал. Игорь, насколько я знаю, в её сторону посмотрел за всё это время три раза. Но Игорь знал.

Игорь знал, потому что Игорь был Игорь.

Я смотрел на закрытую дверь долго.

В шесть вечера я вышел из кабинета.

По пути к лифту мне нужно было пройти мимо её кабинета. Я мог пройти другим коридором, там длиннее на тридцать секунд. Я выбрал короткий.

Я не уточняю, почему. Я не хочу об этом думать.

Дверь её кабинета была открыта.

Она сидела за своим столом. Без меня. С ноутбуком. С чашкой чая. С Соней в углу, которая молча работала за своим экраном.

Полина в этот момент подняла голову — не на меня, а на Соню. Она что-то Соне сказала. Соня кивнула. Полина улыбнулась — не широко, просто чуть. И снова опустила голову.

Я этого не должен был видеть.

Я мог бы не повернуть голову.

Я повернул.

Я её увидел на полсекунды. Профиль. Улыбка. Свет от настольной лампы на её щеке.

Я прошёл мимо.

Я не остановился.

Я не зашёл.

Я дошёл до лифта.

Я нажал кнопку.

Я ждал.

И в эту секунду — в эту самую конкретную секунду, у лифта на третьем этаже, в нашем офисе, в шесть часов вечера, в обычный осенний день — я понял одну вещь.

Моё утреннее решениене работало .

Оно прожило ровно одиннадцать часов.

Половина из них — пока я её не видел.

Я доехал до дома.

Я живу один. У меня квартира в Хамовниках, на восемнадцатом этаже. Из окна — вид на Москву-реку. Я её купил три года назад, я её пять месяцев ремонтировал — я в неё вкладывал тот тип внимания, который я вкладываю в дела. Это была моя квартира. Это было моё пространство.

Сегодня я туда зашёл, и впервые за три года она показалась мне — пустой.

Она и так пустая. У меня там нет лишней мебели, нет лишних вещей, нет лишнего шума. Это её фишка. Я её так и купил.

Сегодня мне это перестало нравиться.

Я налил себе виски.

Я сел в кресло у окна.

Я смотрел на Москву-реку.

Я думал об одном.

Кирилл был прав.

Игорь был прав, и сделал это за двадцать минут молчания и одно слово.

Яне отказался от своей Татьяны двенадцать лет назад. У меня не было Татьяны. У меня были женщины, которых я держал на расстоянии, потому что они для этого подходили. Они были удобные. Они не задавали вопросов. Они не оставались до завтрака. Они не приезжали в приют. У них не было трёхлапых псов. Они не разговаривали со старшим Соловьёвым так, как с младшим братом. У них не было дерзкого языка. У них не было хорошей машины. У них не было Полины Светловой.

Полина была.

И она была единственная.

И теперь я сидел у окна, в своей пустой квартире в Хамовниках, и я понимал, что моё утреннее решение было трусостью.

Я никогда не считал себя трусом.

Сегодня был мой первый день в этом качестве.

Я мне это не понравилось.

Я налил себе ещё виски.

Я смотрел на Москву-реку. Я думал о матери, которую я не видел уже три недели — мне надо было ей позвонить.

Я думал об отце, которого я не видел двадцать лет — я ему не звоню, и он мне тоже.

Я думал о том, что я в двенадцать лет смотрел, как уходит человек, которого моя мать любила больше всего на свете.

Я думал о том, что в двенадцать лет я для себя принял решение.

Это было хорошее решение.

Оно сохранило мне двадцать лет жизни без обвалов.

Двадцать лет вперёд оно бы тоже работало.

Если бы я не зашёл в офис в один день и не получил полстакана латте на мой костюм от женщины в каблуках, которая прожила в этих каблуках ровно полминуты, а потом всю следующую жизнь жила в кедах.