Большой стол. Большой кожаный диван у одной из стен. Кресло. Кофемашина в углу — личная. И большой монитор на боковом столе, через который удобно работать вместе.

Артём сел за свой стол. Дима напротив, на стул. Я — за тот самый боковой стол, перед большим монитором.

Мы начали работать.

Следующие три часа были напряжёнными — мы работали.

Дорожная карта по проекту Соловьёва — это не та задача, которую можно сделать за час. Это стратегия, по которой я в следующие шесть месяцев буду жить. Это финансы, это график, это команда, это риски, это критерии успеха. Я знала свой проект, но переводить его на язык, в котором всё уже завтра — это другое.

Дима делал заметки. Артём задавал вопросы. Я отвечала, рисовала, переписывала, спорила.

С Артёмом мы спорили дважды.

Один раз — по срокам (он считал, что я слишком оптимистична, я считала, что он слишком осторожен). Второй раз — по приоритетам внутри команды (он хотел перебросить часть людей на другой проект, я — категорически нет).

Оба раза мы спорили жёстко. Без злобы. Просто конкретно.

Оба раза я выиграла.

Я выиграла не потому, что я давила. Я выиграла, потому что я была права, и Артём был тем человеком, который, если ты права, в какой-то момент кивает и говорит «принято».

Это было впервые на моей памяти, когда я работала с боссом, который умел признавать чужую правоту в реальном времени. Без надувания щёк. Без «давайте обсудим позже». Без «у меня есть более широкая картина». Просто кивает. И принимает.

В этот момент яочень пожалела, что неделю назад мы с ним поссорились в кабинете. Потому что если в спорах он такой, какой он сейчас, — то у нас с ним была совершенно потерянная неделя.

В десять вечера Дима встал.

— Артём. Полина. Мне надо идти.

Я подняла голову.

— Дима, ты куда?

— У меня жена в больнице.

Я моргнула.

— Что?!

— Полина, не пугайся, она там планово, она там лежит на сохранении, у нас в апреле будет дочь. Она звонила час назад, у неё разболелся живот. Я обещал, что приеду к ней до одиннадцати. Извините.

— Дима!

— Полина, я не знал утром. Извини.

— Дима, не извиняйся, я тебя сейчас прибью если ты ещё одно «извините» скажешь. Уходи. Срочно.

Дима ушёл, не извиняясь.

Дима в дверях обернулся и сказал тихо:

— Артём, прости.

— Дима. Иди.

Дима ушёл.

Дверь за ним закрылась.

В кабинете Артёма наступила тишина.

Это была не обычная тишина, которая бывает, когда два человека прекращают говорить. Это была другая тишина.

Это былаплотная тишина. Та, в которой воздух становится толще, и я слышала, как у меня в висках стучит кровь, и я слышала, как тикают часы на стене Артёма, и я слышала, как где-то далеко за окном проезжает машина по мокрому асфальту.

Я не повернула голову.

Я смотрела в монитор.

Я очень-очень внимательно смотрела в монитор.

— Полина.

— Да, Артём.

— Мы можем закончить.

— Я могу одна доделать.

— Полина.

Я повернула голову.

Артём сидел за своим столом. Чёрная рубашка с засученными рукавами. Расстёгнутая верхняя пуговица. Тёмные волосы, которые он, как я заметила, в моменты сосредоточенности слегка взъерошивал левой рукой. Сейчас они были взъерошенные.

Серые глаза.

Не холодные.

Просто серые.

— Я остаюсь, — сказал Артём. — До конца.

Мы работали ещё двадцать минут.

Двадцать минут, в течение которых я очень профессионально смотрела в свой монитор и очень профессионально набирала слова, и очень профессионально не думала о том, что я в этом кабинете с этим человеком в десять часов вечера, и что мы одни.

Я не думала об этом.

Я строго себе запретила.

Я нарушала свой запрет каждые сорок секунд.

В какой-то момент Артём сказал:

— Полина. Подойди. Я хочу показать.

Я встала.

Я подошла.

Артём сидел в своём кресле. Я подошла к его столу, встала рядом с креслом, наклонилась к его монитору.

Он показал мне что-то на экране. Я не помню, что именно. У меня в эту секунду в голове работала отдельная программа, которая фиксировала ровно три вещи. Первое — что от Артёма пахло. Чем-то очень тонким, древесным, очень мужским. Парфюм, наверное. Я раньше не была так близко к нему, чтобы заметить.

Второе — что моя рука лежала на столе в пятнадцати сантиметрах от его руки.

Третье — что Артём смотрел не в экран. Артём смотрел снизу — на меня.

Я очень спокойно сказала:

— Артём.

— Да.

— Вы что-то хотели показать?

— Хотел.

— И что?

— Полина.

Я повернула голову.

Я повернула голову, потому что я не могла не повернуть.

Мы смотрели друг на друга. Сверху вниз. Полминуты. Может, минуту. Я не знаю, я не считала.

Артём встал.

Очень медленно.

Он встал ровно настолько, что наши глаза оказались на одном уровне. Между нами было — может, десять сантиметров. Может, пятнадцать. Я не считала. Я не могла считать.

Я могла бы отойти.

Я не отошла.

Артём очень медленно — медленно, спокойно, как делают всё, что страшно важно, — поднял руку.

И положил её мне на талию.

Не сжал. Не притянул. Просто положил.

Через тонкую ткань моей блузки я почувствовала, какая у него тёплая ладонь. У него былитёплые руки. Я не знаю, почему я ожидала холодных. Возможно, потому что у него были холодные глаза, и я подсознательно достроила. Это, видимо, моя ошибка.

Я не двигалась.

Я слышала своё дыхание.

Я слышала его дыхание.

Он наклонил голову. Совсем чуть-чуть. Я почувствовала, как его дыхание прошло вдоль моей шеи — медленно, тепло, очень осторожно.

Я закрыла глаза.

Это была моя самая большая ошибка за весь вечер.

Потому что когда я их закрыла, у меня в голове перестало работать всё, что должно было меня в эту секунду удерживать. Перестали работать аргументы. Перестали работать обещания, которые я давала себе. Перестали работать слова Евы. Перестало работать всё, кроме одной вещи — кроме его руки на моей талии, и его дыхания на моей шее, и его тепла в пятнадцати сантиметрах от моего.

Я открыла глаза.

Я повернула голову.

Артём был очень близко. Не пятнадцать сантиметров. Может, пять. Может, три.

Его губы — я могла бы их пересчитать. По форме. По линии. По тому маленькому шраму у правого угла, который я никогда раньше не замечала.

Он смотрел мне в глаза.

Серые.

Не холодные.Не холодные. Совершенноне холодные.

Тёмные.

Глубокие.

И в этих глазах былвопрос . Очень тихий. Очень аккуратный. Очень-очень осторожный.

Он спрашивал.

Он спрашивал у меня разрешения.

Я смотрела ему в глаза и понимала одну вещь: если я в эту секундуне отвечу — он не сделает этого. Он отступит. Артём — он, я очень хорошо это видела в эту секунду — был не из тех мужчин, которые целуют без согласия. Он не сделает шаг навстречу, если я не дам понять, что готова.

Это было самоехорошее и самоеплохое , что я о нём поняла за все эти месяцы.

Хорошее — потому что в эту секунду я поняла, что он меня уважает.

Плохое — потому что в эту секунду я поняла, что вся ответственность за то, что произойдёт дальше, на мне.

Я очень тихо отступила на шаг.

Один шаг. Маленький. Назад.

Артём — Артём не сжал руку. Артём не попытался удержать. Артём просто отпустил.

Его рука упала.

Он смотрел на меня.

В его глазах было то же самое, что и раньше. Но добавилось что-то ещё. Что-то очень короткое. Очень спрятанное. Очень аккуратно убранное.

Боль.

Я её уже видела однажды — в моём кабинете, когда я попросила его выйти. Тогда она тоже была короткая, спрятанная, не для показа.

— Артём.

— Полина.

— Я… спокойной ночи.