В столовой Соня взяла себе суп, кашу, кусочек хлеба и компот. Это был, как я заметила, её фирменный набор. Соня ела как женщина-учительница пятидесяти лет, которая всю жизнь следит за своим пищеварением. Я не знала, что в двадцать три года так едят.

— Соня.

— Да, Полина?

— Расскажи мне о себе.

Соня посмотрела на меня.

— Что именно?

— Что угодно. Я о тебе ничего не знаю. У тебя есть семья, парень, родители, кот, хобби? Что у тебя в жизни?

Соня очень аккуратно положила ложку.

— Полина, у меня в жизни — учёба и работа. Всё.

— Соня. Это не «всё». У тебя двадцать три года, и у тебя должно быть «всё ещё».

— У меня и есть «ещё». Я ещё пишу диссертацию.

Я улыбнулась.

— Соня.

— Да?

— Парня нет?

— Нет.

— Был?

— Был. На третьем курсе. Полгода. Бросил, потому что я ему сказала, что у нас половина общих знакомых в группе отвратительно тупые. Он был в той половине.

Я моргнула.

— Соня.

— Да?

— Это, я думаю, лучшее объяснение разрыва, которое я когда-либо слышала.

— Спасибо, Полина.

— Соня.

— Что?

— Тебе никто не нравится?

Соня посмотрела в свою кашу.

Соня в свою кашу смотрела очень внимательно.

Это было, наверное, моёпервое предупреждение.

— Полина, — сказала Соня, не поднимая глаз. — Я в свою тему ухожу. Можно?

— Можно.

Я отступила. Я знаю границы. Я не лезу в чужие тайны без приглашения.

Но я в эту секунду — впервые за месяц знакомства с Соней — отметила, что у неё, оказывается, есть тайна.

И это была закладка.

Я её просто отметила в голове. Без вопросов.

После обеда Соня вышла.

Она встала из-за стола, очень буднично сказала «я на пятнадцать минут», и вышла из кабинета. Я не обратила внимания. У всех бывают свои пятнадцать минут. Может, в туалет. Может, в кофейню на углу. Может, позвонить маме.

Я работала.

Соня вернулась через двадцать пять.

Соня вернулась через двадцать пять.

Это уже было странно, потому что Соня — Соня в принципе не опаздывала. Если Соня сказала «на пятнадцать минут», то Соня возвращалась через четырнадцать, через пятнадцать, или через пятнадцать с половиной. Я её на этом ловила месяц.

Двадцать пять — это для Сони эквивалентно двум часам для нормального человека.

Соня вошла в кабинет.

У Сони в руках была стопка папок. Папки были в беспорядке. Не в том беспорядке, в котором они обычно у Сони (Соня держала папки идеально). А внастоящем беспорядке — одна торчала боком, у другой выпадал лист бумаги, третья была развёрнута наоборот.

Соня былабледная . У Сони от природы белая кожа, но сейчас она была не белая. Она была какого-то очень аккуратного оттенка молока, в которое забыли долить чая.

Соня прошла к своему столу. Очень быстро. Очень тихо. С опущенными глазами.

Я подняла голову от ноутбука.

— Соня.

— Да, Полина.

— Соня, что случилось?

— Ничего.

— Соня.

— Полина,ничего .

«Ничего» у Сони, я уже знала, бывает двух типов. Первый — настоящее «ничего». Соня была честный человек, у Сони не было привычки врать по мелочам. Второй — «ничего, о котором я не хочу разговаривать».

Это было второе.

И именно в эту минуту — в эту же самую секунду — за стеклянной дверью моего кабинета по коридору прошёл Игорь.

Точнее, не прошёл.

Промчался .

Я хочу пояснить.

Игорь Корсаков, бывший спецназ, шеф безопасности нашего холдинга, человек, у которого в нашем словаре фигурировало прозвище «танк», — Игорь ходилмедленно . Не быстро-медленно. А медленно-медленно. Так, как ходит человек, который однажды решил для себя, что мир сам подождёт, потому что мир этого человека боится больше, чем человек — мира.

Игорь никогда — за весь месяц, что я с ним была в одной компании — не делал шага быстрее обычного шага. Игорь никогда не торопился. У Игоря не было паники в анамнезе. У Игоря не было даже спешки. Игорь был константа.

Сейчас Игорь шёл по нашему коридору не как Игорь.

Игорь, образно говоря,нёсся . Не бежал, Игорь был слишком уважающий себя человек, чтобы бежать на работе. Но он шёл широкими, быстрыми, нервными шагами, которые в его масштабах эквивалентны бегу. Он шёл с выражением лица, которое я могу описать так:«меня сейчас лучше не трогать», помноженное на «я сам себя сейчас не понимаю» . Это редкое выражение лица. У Игоря оно никогда раньше не возникало.

Он прошёл мимо моего кабинета.

Он шёл в направлении лифтов.

Я уверена, он не повернул головы в сторону моей стеклянной двери. Но я также уверена, что если бы повернул — он бы меня не увидел. У Игоря в эту минуту были все глазавнутрь себя .

Игорь дошёл до лифтов. Игорь нажал кнопку. Игорь стоял у лифтов в позе человека, который ждёт, чтобы как можно быстрее уехать.

Я повернулась к Соне.

Соня смотрела в свой ноутбук.

Очень внимательно.

Очень-очень внимательно.

Я подождала.

Соня не подняла глаз.

Я подождала ещё.

Соня всё ещё не поднимала.

Я посмотрела на Соню. Я посмотрела на коридор. Я посмотрела на Игоря у лифтов.

Я сложила два и два.

Я их сложила.

У меня получилось четыре.

И это четыре было —вот настолько неожиданно, что я в эту минуту, в моём кабинете, в обычный понедельник, в обычное рабочее время, сидела с открытым ртом и пыталась поверить в то, что я только что увидела.

Я ничего не спросила.

Я знаю свою Соню. Я знаю, что если на Соню сейчас надавить, Соня замкнётся ещё глубже. Я знаю, что если Соне нужно время, чтобы переварить — Соне нужно время.

Я очень спокойно сказала:

— Соня.

— Да?

— Я тут подумала. У меня в холодильнике дома банка маминых огурцов. Хочешь, я тебе принесу завтра пол-банки на пробу?

Соня медленно подняла глаза.

— Полина.

— Что?

— Это очень странное предложение.

— Соня, я знаю. У меня бывают.

Она очень редко улыбалась, я уже говорила, но сейчас слегка приподняла уголок рта.

— Принеси.

— Хорошо.

И я вернулась к своему ноутбуку.

И Соня вернулась к своему.

И мы обе сделали вид, что я ничего не видела.

И в этом виде у нас обеих было одно и то же выражение лица: «мы обе знаем, что мы обе делаем вид».

Под конец дня я столкнулась с Кириллом у кофемашины.

Кирилл с субботы ходил рядом со мной с особой интенсивностью. Кирилл, я уверена, не оставил план найти Еву. Кирилл искал её, я была уверена, через каждого общего знакомого, через инстаграм, через камеры приёма, и через всё, до чего мог дотянуться.

— Полина!

— Кирилл.

— Случайно встретились.

— Кирилл, я работаю в этом офисе. Я тут хожу за кофе по пять раз в день. Это не случайность.

— Полина. Один вопрос.

— Кирилл, я тебе не скажу её фамилию.

— Я не про неё.

Я моргнула.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Я сегодня про другое.

— Что у тебя сегодня?

Я очень спокойно, очень нейтрально спросила:

— Кирилл, а у Игоря всё в порядке?

Кирилл поднял брови.

— У Игоря? А что у Игоря?

— Ну. Не знаю. Он какой-то…

— Какой?

— Странный.

— Полина, Игорь у нас в принципе странный. Игорь — это, если бы шкаф научился стрелять, поступал в спецназ, и потом уволился, чтобы стать шефом безопасности. Игорь всегда странный. Это его базовая настройка.

— Я в смысле — он сегодня не такой, как обычно.

— Сегодня? Не заметил. Он что-то сказал?

— Нет.

— Тогда почему ты спрашиваешь?

Я посмотрела на Кирилла.

Кирилл был хороший парень, в общем-то, несмотря на «крашеного павлина». Но Кирилл, по моим наблюдениям, был не из тех, кто замечал тонкие вещи в людях вокруг. Кирилл замечал тонкие вещи только в красивых брюнетках. И, видимо, теперь только в одной конкретной.