— Почему?

— Если бы они хотели обсудить серьёзное предложение — они бы пришли к Беляеву, Северову или Корсакову. Через моего руководителя — то есть через Диму. Они идут к вам напрямую и просят без всех. Это не предложение работы. Это — что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Но что-то, на чём они хотят получить от вас то, что вы не отдали бы при свидетелях.

Я смотрела на Соню.

Соня иногда говорила вещи, после которых я понимала, что её зарплата за полгода составляет примерно одну треть от того, что она должна бы получать.

Я кивнула.

И в этот момент дверь моего кабинета открылась без стука.

Артём вошёл и закрыл дверь за собой.

Не громко. Не хлопая. Очень тихо, но с тем особым звуком, с которым закрывают дверь люди, которые хотят, чтобы никто не услышал того, что сейчас произойдёт.

Он встал у двери. Не подходя к моему столу. Сложил руки за спиной. Посмотрел на меня.

Серые глаза. Холодные.Очень холодные. Не так, как обычно. На этот раз — с чем-то ещё. С чем-то, что я раньше у него не видела.

Это была она — ярость.

Не вспышка. Не крик. Не желание кого-то ударить. Это была ровная, рассчитанная, контролируемая ярость, у которой ровно столько температуры, сколько нужно, чтобы не выйти из берегов, и ни на полградуса больше.

— Полина.

— Артём.

— Сергей Зимин.

Я моргнула.

Я не сказала«как вы узнали» . Я не сказала«какое ваше дело» . Я просто посмотрела ему в глаза и ответила:

— Да.

— Вы говорили с ним.

— Да.

— Встреча в «Турандоте» в среду.

— Возможно.

— Не возможно. — он сделал короткую паузу. — Точно нет.

Я подняла брови.

— Простите, что?

— Встречи не будет. Вы её отменяете. Сегодня. Письмом.

Я очень медленно встала со стула.

Я очень спокойно обошла свой стол.

Я очень тихо остановилась в полутора метрах от Артёма.

Соня в углу не двигалась. Соня всегда умела не двигаться в неподходящие моменты. У неё была эта способность — становиться невидимой через простое решение не привлекать внимания.

— Артём.

— Да.

— Я не знаю, как вы узнали про моё письмо и про мой звонок. Скорее всего,не через мою личную переписку, потому что если бы я узнала, что моя личная переписка читается, у нас с вами был бы очень другой разговор. Скорее всего, через корпоративную почту. Возможно, через IT-безопасность.

— Через IT-безопасность.

— Хорошо.Это — ваше право. Это корпоративная почта. Я подписала договор. Я согласна.

— Хорошо.

— А вот что выне имеете права делать, Артём, — это говорить мне, с кем мне обедать. В понедельник, среду, или любой другой день.

Артём посмотрел на меня.

Долго.

Очень долго.

А потом он сказал ровно, без выражения, без жалости:

— Полина. В этом конкретном вопросе — да, имею.

Я почувствовала, как у меня внутри что-тосорвалось .

— Простите,что ?

— Этого человека вы не встречаете. Это — рабочий вопрос. Это не ваше личное право.

— Это мой обед, Артём!

— Это не обед. Это переговоры. С человеком, который представляет интересы, которые вам неизвестны и которые я знаю.

— Тогда расскажите мне!

— Я не могу.

— Не можете? Или не хотите?

— Не могу.

Я смотрела на Артёма.

Я смотрела на Артёма, и в эту секунду в моей голове впервые за все эти недели что-то очень тихощёлкнуло .

Не до конца. Не до конкретной мысли. Не до конкретного подозрения. Но — щёлкнуло.

— Артём.

— Да.

— Вы что-то от меня скрываете?

Он не отвёл глаза.

Он не сразу ответил.

И когда он ответил — он ответил тем тоном, которым он обычно говорил о вещах, по которым я с ним соглашалась:

— Сейчас — да.

Это было хуже, чем если бы он сказал «нет».

«Нет» я могла бы прожить.

«Сейчас — да» — это означало «и буду скрывать, и не объясню, и ты с этим ничего не сделаешь».

Я отступила на шаг.

Я отступила на шаг, повернулась к окну, посмотрела на парковку, где внизу стояла моя матоваяS5, и сделала глубокий вдох.

Потом я повернулась обратно.

— Артём. Я хочу, чтобы вы вышли из моего кабинета.

— Полина.

— Я хочу, чтобы вы вышли. Потому что если вы не выйдете в течение следующих десяти секунд, я скажу вам сейчас вещи, о которых я потом будуочень жалеть. А я этого не хочу. У меня впереди ещё долгий рабочий день, и я не хочу его испортить криком. Поэтому — выйдите.

— Полина...

— Артём. Восемь секунд.

Он смотрел на меня.

Серые глаза.

В этих серых глазах — впервые за всё время, что я их видела — было что-то, что не было контролем. Что-то, что былоболью . Очень аккуратно спрятанной. Очень коротко промелькнувшей. Но — болью.

Он молча развернулся.

Он открыл дверь.

Он вышел.

Я подождала, пока дверь закроется. Я подошла к ней. Я очень тихо повернула ключ изнутри.

И только потом — только потом — яхлопнула ладонью по двери. Один раз. Со всей силы. От всей души.

Дверь, конечно, ничего не сказала.

Двери никогда ничего не говорят.

Это было единственным утешением.

Соня была всё ещё в углу.

Соня молча сидела за своим ноутбуком, делая вид, что она его очень внимательно изучает, в то время как монитор у неё, я была абсолютно уверена, был чёрный.

— Соня.

— Да, Полина?

— Ты всё слышала.

— Я постаралась не слышать.

— Спасибо.

— Полина.

— Да?

— Он что-то знает.

Я повернулась к Соне.

— В смысле?

— Я не специалист по людям. Я специалист по цифрам. Но если у меня в данных есть переменная, которую яне вижу , и при этом я вижу, что другие переменные ведут себя странно, я делаю один вывод. Где-то есть скрытое значение. И кто-то его знает.

— Соня, ты сейчас говоришь про Артёма?

— Я говорю про ситуацию. Артём знает что-то про этого Зимина. Что-то конкретное. И это что-то — он не может вам сказать. Это значит,либо ему запрещают сказать — что для совладельца холдинга очень странно —либо он сам не хочет говорить. И второй вариант — это вариант, в котором у вас, Полина, есть проблема.

Я смотрела на Соню.

Я очень очень очень хотела, чтобы Соня была не права. Я очень хотела, чтобы Соня была обычной двадцатитрёхлетней девочкой со студенческой логикой, котораяне видит в реальности скрытых переменных.

Соня была не обычной.

И Соня была не неправа.

Вечером я сидела дома, на своём диване, в халате, с банкой маминых огурцов на коленях.

Я ела огурцы прямо из банки.

Я ела их вилкой, потому что я приличная девочка с золотой медалью.

Я ела их без хлеба, потому что мне было плохо, а когда мне плохо, я не ем хлеб — я ем что-то солёное. Это, видимо, моя личная физиологическая особенность.

Я писала Еве.

Я: Ева.

Я: Я не знаю, что у меня происходит.

Я: Но что-то происходит.

Ева: Полина.

Ева: Расскажи. С нуля. По порядку.

Я: Сегодня пришло письмо.

Я: От человека, который представляет инвест-фонд.

Я: Они хотят встретиться со мной лично.

Я: Без моего руководства.

Я: Через два часа Артём ворвался в кабинет.

Я: И сказал, что я на эту встречу не иду.

Я: Я спросила, что он от меня скрывает.

Я: Он сказал «сейчас — да».

Ева: …

Ева: Полина.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: «Сейчас — да»?

Ева: Это что вообще за «сейчас — да»?

Я: Я не знаю.

Я: Но мне это не нравится.

Ева: Полина. Я тебе скажу одну вещь.

Ева: Я не хочу её говорить.

Ева: Но я её скажу.

Я: Говори.

Ева: Полина, мужчина, который вламывается в твой кабинет и говорит, что у тебя не должно быть обеда с человеком, которого он знает, а ты — не знаешь, и при этом отказывается объяснить — это либо опасный мужчина, либо тот, кто тебя бережёт. И, Полина, я хочу, чтобы ты осознала: в обоих случаях у тебя одна и та же проблема.