Я делала то же самое.

Я очень профессиональный человек.

Я очень-очень профессиональный человек.

Я повторяла себе эту фразу триста сорок раз за пять рабочих дней, и я почти в неё поверила.

В пятницу вечером мне позвонила мама.

— Полинушка. Воскресенье. Тёмная нога.

Я хочу пояснить, для тех, кто не знаком с моей мамой. Моя мама — Татьяна Михайловна Светлова — звонит всегда по делу и говорит ровно столько слов, сколько необходимо, чтобы донести информацию. «Тёмная нога» — это телятина в нашем доме. Так её называет папа, и за тридцать лет совместной жизни мама подхватила эту терминологию, и сейчас иногда забывает, что для внешнего мира это звучит немного по-разбойничьи.

— Мам, привет. Я приеду.

— И Антон тоже.

— Хорошо.

— И, Полинушка.

— Да?

— Папа сказал, что мы с тобой давно не разговаривали по-настоящему.

— Мама, мы вчера разговаривали.

— Папа сказал — по-настоящему.

Это было плохо.

«Папа сказал — по-настоящему» — это формула, которую я знаю с детства. Эта формула означает, что папа что-то заподозрил. Папа что-то заподозрил, папа очень редко ошибается, и теперь мама должна выяснить, что именно.

Я очень бодро сказала в трубку:

— Мам, у меня всё хорошо.

— Я знаю, Полинушка.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Приедешь к двум?

— Приеду.

— Целую.

Она положила трубку.

Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и думала только об одном: моя мама — гениальный человек. Она ничего не спросила. Ничего не вытянула. Не надавила. Она просто обозначила пространство, в которое мне в воскресенье придётся вступить.

И поразительно ничего с этим не сделать.

В воскресенье в час дня я выехала.

Дом моих родителей за городом, в направлении Истры. Час по нормальной дороге, полтора — по дачной. Я приезжаю к ним раз в две недели, иногда чаще. Это, наверное, прозвучит для кого-то слишком часто, но у меня очень хорошая семья, и приезд к родителям для меня — не обязанность, а отпуск.

По дороге у меня была переписка с Евой.

Я: Еду к родителям.

Я: Папа что-то почувствовал.

Я: Мама звонила «по-настоящему поговорить».

Ева: Полина.

Ева: ПОЛИНА.

Ева: Не выдай ничего.

Я: А что я могу выдать?

Я: Я ничего не делаю. Я просто хожу на работу.

Ева: Полина.

Ева: У тебя на лице сейчас написано «я хожу на работу и мне очень-очень хорошо».

Ева: Я уверена, что твой папа это считает за полторы секунды.

Я: Я в очках.

Ева: Полина. ПАПА. ВИДИТ. СКВОЗЬ. ОЧКИ.

Я сбавила скорость на повороте. Я очень-очень не хотела думать о том, что Ева, возможно, права.

Я: Что мне делать?

Ева: Расскажи о работе. О команде. О Соне (нейтрально). О Соловьёве (тепло). О Кирилле (с лёгкой иронией). И ни. Слова. Об Артёме.

Ева: Если про него спросят прямо — скажи «новый владелец, профессионал, я с ним почти не пересекаюсь».

Ева: И сменишь тему. Срочно. Спросишь у мамы, что она готовит. Любой человек переключается, когда у него спрашивают про еду.

Я: Понятно.

Ева: И пришли мне фото мамы. Я её обожаю.

Я улыбнулась и положила телефон.

Я ехала, я думала, я пыталась состроить лицо «у меня всё нормально и я просто хожу на работу». В зеркале это лицо мне не очень нравилось. Оно было какое-то слишком собранное.

Папа, скорее всего, увидит.

Дом моих родителей большой деревянный, с печкой и с двумя верандами, из которых одна — летняя, а другая — «зимняя», что в нашем семейном словаре означает «летняя, но утеплённая». Папа любит дерево. Папа считает, что любой материал, кроме дерева — это компромисс, и компромиссов в архитектуре он не приемлет.

Я припарковалась у крыльца. Не идеально, без класса, просто припарковалась — потому что для папы парковаться красиво в собственном дворе так же неуместно, как для священника материться в собственной церкви.

Дверь открылась раньше, чем я подошла.

В дверях стоял Барсик.

Я хочу вам его представить — познакомьтесь, Барсик. Восемь килограммов рыжей шерсти, важности и претензий. Возраст — двенадцать лет. Должность — главный пушистый бухгалтер семьи Светловых. Барсик не любил никого, кроме папы и меня. И ещё селёдки. И сметаны. Иногда курятины. Список был коротким, но строгим.

Барсик посмотрел на меня. Барсик прищурился. Барсик решил, что я заслуживаю одного «мрр» в качестве приветствия.

— Привет, Барсик.

Барсик отвернулся и ушёл в дом.

Это, по его меркам, было выражением огромной любви. Барсик никогда не уходил после приветствия с обиженным хвостом, как другие коты. Он уходил с гордо поднятым.

Из глубины дома раздалось:

— Полинушка приехала!

Папа.

Александр Александрович Светлов вышел в прихожую в тренировочных штанах, в свитере цвета «мама связала, потому что любит», с пультом от телевизора в одной руке и кружкой чая в другой. При виде меня он бросил пульт и кружку (мама, я слышала, вздохнула на кухне) и обнял меня так, как может обнять только человек, для которого ты — самое любимое существо во вселенной.

— Полинушка моя приехала! Так, дай посмотрю. Худая? Худая. Я знал. Татьяна! Полина опять не ест!

— Папа, я ем.

— Татьяна! Полина говорит, что ест!

— Саша, не ори, я же на кухне, я слышу!

Из кухни вышла мама — в фартуке поверх простого синего платья, с волосами, собранными в высокий пучок (мама всегда так укладывает волосы, когда готовит, и это, я вам клянусь, одна из самых стабильных вещей в моей жизни). Татьяна Михайловна обняла меня молча, крепко, дольше, чем нужно, а потом отодвинула на расстояние вытянутой руки и посмотрела.

Просто посмотрела.

Молча.

Полминуты.

— Полинушка.

— Что?

— Ничего.

«Ничего» у моей мамы — это не «ничего». «Ничего» — это «я всё уже поняла, и я никогда тебе об этом не скажу, но мы обе знаем».

Я постаралась улыбнуться очень бодро.

— Мам, чем пахнет?

— Тёмная нога. Картошка. Грибы из леса от Вали. Селёдочка под шубой. Пироги — два, с капустой и с яблоками.

— Я тебя обожаю.

— Я тебя тоже, Полинушка.

Из гостиной раздался голос Антона:

— Слышу, любимая сестра приехала. И слышу, что любимой сестре тут же поднесли список меню. А когда я приехал, мне сказали «помой руки и неси овощи». Татьяна, я опять чувствую себя приёмным.

Я зашла в гостиную.

Антон лежал на диване в той позе, в которой могут лежать только старшие братья, то есть с одной ногой на полу, второй на спинке дивана, с пультом в одной руке и телефоном в другой. По телевизору шёл футбол. Антон в футболе ничего не понимал, но всегда его смотрел, потому что папа смотрел, и это была единственная сфера, в которой они с папой не спорили.

— Полинка!

— Антошка!

— Иди сюда, мелкая, обниму.

— Я не мелкая.

— Ты на четыре сантиметра ниже меня. И на три года младше. Ты мелкая по двум осям.

— Антон.

— Что?

— Я тебя ненавижу.

— Я тебя тоже. Иди обниму.

Я подошла. Антон сел на диване. Я плюхнулась рядом. Антон обнял меня одной рукой, не отрываясь от телефона, и сказал:

— Ну. Рассказывай.

— Что?

— Что-нибудь.

— Антон, я с прошлой недели ничего нового не выучила. Я работаю.

— Работаешь и работаешь, — сказал Антон, всё ещё не глядя на меня. — Папа третий день говорит, что у тебя там что-то происходит.

Я замерла.

— Что значит «происходит»?

— Полинка, я не знаю. Папа что-то увидел в твоих фото в инстаграме.

— Я не выкладывала ничего.

— Вот. Это его и насторожило.

Я сидела на диване, в обнимку с Антоном, который смотрел футбол, в которого он не понимал, и слушала, как папа с мамой переговариваются на кухне. У меня было ровное, тёплое чувство, что я приехала домой. И одновременно отчётливое понимание, что я приехала в логово.