Конечно, Ноа — единственный бегун в этих отношениях, и я не думаю, что кроссовки сделают меня быстрее его.

Нет, моя единственная надежда — мне повезет больше, чем Ноа, и я не споткнусь о корень, торчащий из земли.

Я лавирую между деревьями и уклоняюсь от веток. Я морщусь от каждого хруста ветки под ногами. Каждый звук ведет его прямо ко мне.

Ноа врывается в лес позади меня, ругаясь почти сразу после звучного стука.

— Черт! Гребаное дерево.

Может, бегать по лесу в темноте на совершенно незнакомой территории было не самым умным нашим решением. Нам, наверное, следовало сделать это в сумерках или подождать до рассвета, хотя Дэвид мог бы заметить нас в свой бинокль. Ожидание, пока родители Ноа не лягут спать, показалось лучшим временем для этого, забавным способом исправить этот отпуск, но теперь сожаление тяжелым грузом лежит у меня в животе.

Я виню во всем Ноа. Всякий раз, когда он рядом, я теряю рассудок. Он вводит меня в какое-то оцепенение, вызванное возбуждением, когда крадется ко мне в маске. Или когда бормочет мне на ухо. Черт, когда он смотрит мне в глаза.

А когда он обнимается с Колючкой, яйцеклетки в моих яичниках кричат об оплодотворении. Клянусь, это зрелище буквально вызывает овуляцию.

— Ты в порядке? — кричу я ему. Если он врезался лицом в дерево, у нас может быть кровь из носа или сотрясение мозга. Семье будет сложно это объяснить.

— Черт возьми, Саммер, не порти фантазию! — кричит он, приближаясь, но гораздо медленнее. Он не спешит, пробираясь через лес, чтобы избежать нового столкновения. — Я сексуальный, компетентный мужчина, искусный в искусстве преследования женщины в лесу в темноте!

— Точно. Звучит как будто это ты. — Я снова бегу, лавируя между деревьями с гораздо большей легкостью, чем мой преследователь.

Но он старается, и нет ничего более сексуального, чем стараться сделать что-то новое, чтобы осчастливить меня. Я не помню, когда в последний раз мои щеки так болели от улыбки.

Я продвигаюсь еще примерно на двадцать футов, легкие горят и хватают воздух, прежде чем стук, достаточно сильный, чтобы сотрясти лесную подстилку, разносится в тихом, неподвижном воздухе. Затем стон и протяжное:

— Бляядь.

О нет. Ноа точно сломал кость. Или умирает.

Боже, это было глупо. Почему мы думали, что сможем воссоздать самые сексуальные сцены из моих любимых книг? Мои икры горят, легкие отчаянно хватают воздух, и теперь мне, возможно, придется оказывать первую помощь моему раненому парню. Мне не хватает выносливости для этого, а Ноа не хватает координации.

Я возвращаюсь, его выкрикиваемые ругательства направляют меня к нему.

— Ноа? Что случилось?

— Я застрял, — стонет он.

Я вздрагиваю от его голоса в нескольких футах от меня. Но я не вижу высокой, внушительной фигуры.

— Черт, — бормочу я, лихорадочно нащупывая телефон и включая фонарик.

Ноа заслоняется от внезапного света, его маска исчезла. Он на земле рядом, его нога под упавшим деревом.

— О боже! — Я чуть не роняю телефон, спеша к нему. — Ты ранен?

Он качает головой.

— Нет. Но я не могу вытащить ногу. Кажется, я умудрился засунуть ее туда довольно удачно, когда упал.

— Мне... — Я замолкаю. Я не знаю, что делать в этой ситуации. Я не могу поднять с него дерево. — Мне попытаться... вытащить тебя?

— Боже, нет. — Его голубые глаза расширяются, и он отмахивается от меня, прежде чем я успеваю подойти ближе. — Ничего не сломано, и я хотел бы, чтобы так и осталось.

Я закатываю глаза, но улыбка расползается по моим губам.

— Так ты точно не ранен?

— Точно нет, — уверяет он, все еще глядя на меня так, будто я попытаюсь выдернуть его из ловушки в любую секунду.

— И ты застрял?

Его голова склоняется в милом замешательстве.

— Саммер, ты ударилась головой, пока бежала? Мне позвать кого-нибудь, чтобы спасти нас обоих?

— Я в порядке. — Я выключаю фонарик и засовываю телефон обратно в карман. — И ты никого не зовешь. Пока нет.

— Что?

Я опускаюсь к нему на колени, обнаруживая доказательства того, какое влияние оказывает на него игра. Мои трусики прилипают к коже, пространство между ногами становится более влажным от трения о его твердую длину подо мной. Грязь и камешки впиваются в мои колени, но мне все равно. Мне все равно на все, кроме того, чтобы Ноа оказался внутри меня.

Его ладони сжимают мои голые бедра.

— Это одна из тех ситуаций «помоги-мне-сводный-брат-я-застряла», но ты сводный брат?

— Доходит быстро. — Я обвиваю руками его шею и притягиваю его для глубокого поцелуя, кусая его нижнюю губу, прежде чем втянуть ее так, как ему нравится.

Между моих ног его член дергается в спортивных штанах. Я трусь о его эрекцию, стон срывается с моих губ. Хотя мы полностью испортили всю игру, одно ясно: мы все равно трахнемся.

Когда я отстраняюсь, чтобы вдохнуть, он ухмыляется.

— Мне нравится, когда ты сверху.

— Мне нравится быть сверху. — Я дергаю за гильзу у него на шее. — Мне нравится контролировать твой оргазм.

Он тихо смеется.

— Думаешь, ты его контролируешь? Я едва его контролирую.

— Потому что у тебя нет моего мастерства. — Я трусь о его член, мои трусики превратились в мокрое месиво. — Я могу заставить тебя кончить мне в рот, в мою киску… — я приподнимаюсь с его колен, и он издает звук, который находится где-то между вздохом, протестом и скулежом, — или я могу довести тебя до предела и оставить здесь с твердым, мокрым членом, полным спермы.

С удивительной силой он дергает меня обратно к себе на колени. Я вскрикиваю, когда моя киска сталкивается с его твердой длиной.

— Если ты сделаешь это со мной, я позабочусь о том, чтобы твое наказание было в десять раз хуже.

Что-то подсказывает мне, что я с радостью приму все, что Ноа приготовит для моего наказания. Я бы, наверное, попросила добавки.

Но я пощажу его сегодня вечером. Оставить его с мокрым, ноющим, холодным членом, пока он застрял в лесу, было бы жестоко.

— Ладно. — Я вздыхаю с притворным раздражением, засовывая руку в его спортивные штаны и доставая его член. Я плюю в руку и глажу его, пока он откидывает голову назад со стоном. — Я позволю тебе кончить внутрь меня.

Его глаза распахиваются.

— Я забыл гребаный презерватив. — Его черты искажены ужасом. Болью. Как будто невозможность трахнуть меня прямо сейчас может его убить. — Ты предохраняешься⁠…

— От беременности? Да. — Я усмехаюсь, продолжая гладить его. — После того, как я высосала душу из твоего члена, это показалось разумным шагом.

Его тихий смех скользит по моей спине.

— Это правда. Я люблю быть бездушным. Это значит, что я могу трахать самую милую, умную, смешную, сексуальную женщину, которую я когда-либо встречал, в лесу без всяких запретов.

— Хм. Я не знаю. — Я отодвигаю свои трусики в сторону и сажусь на его кончик, горячий, широкий и неумолимый. Я скулю от растяжения. — Я почти уверена, что это я тебя трахаю.

Его ладони приклеиваются к моим бедрам, пока я медленно ввожу каждый его дюйм внутрь себя.

— Мне все равно, кто кого трахает. Лишь бы ты не останавливалась.

— Думаешь, я остановлюсь, прежде чем кончу на твоем члене? — Я уже задыхаюсь, хотя, если бы мне пришлось гадать, я взяла, может быть, половину. И это оптимистично.

— Лучше не останавливайся. — Его тихое предупреждение заставляет меня хотеть продолжать его дразнить. Затем он добавляет: — Если только ты не хочешь кончить на мое лицо.

— Может, когда… — Я задыхаюсь, когда беру еще дюйм, стенки все еще тугие и с трудом вмещают его, — мы вернемся внутрь.

Он ухмыляется.

— Ммм. Идеально. Катайся на моем лице до рассвета, детка.

Моя киска сжимается вокруг него. Что-то в его готовности попробовать меня на вкус заводит меня больше всего. Его неспособность сдерживаться, когда он рядом со мной. Его ненасытная потребность во мне. Нет ничего сексуальнее.

— Помни, что ты сказал, когда мы будем везти тебя в больницу с заклиниванием челюсти.