— Мы друзья, — тихо признал я.

Как бы я ни старался, я не мог расставить всё по местам, и меня бесило, насколько сильно остальные проявляли интерес к моей личной жизни. К личной жизни, которую они придумали из ничего — лишь из цоканья языками и беспочвенных слухов.

— Ну и пусть говорят.

Хантер встал перед нами одиннадцатью и призвал к порядку, утихомиривая гомон и подзывая собратьев занять пустые места.

— Я хотел собрать всех сегодня, чтобы напомнить вам, почему мы пришли на землю.

Я не смог удержаться от желания закатить глаза, за что получил многозначительный взгляд от своего старшего брата.

— По мере того как мы внедряемся в общество Смертных, убедитесь, что никто вне проекта не знает ничего о наших силах. Мы здесь, чтобы понять…

Я отключился от его нравоучительной лекции. Не то чтобы мы не слышали её раньше. У меня не было ни малейших сомнений, что он созвал это собрание ради меня. Публичный инструктаж, чтобы напомнить мне: стоит мне лишь на шаг выйти за рамки, и найдётся множество свидетелей, которые без колебаний повесят на меня каждое обвинение.

Мои мысли вернулись к Скотт и к тому, как она смотрела на меня с пола ринга. В её взгляде была не только злость, но и отвращение. Я привык к этому. Среди тех, кто сейчас сидел вокруг меня, было немало тех, кто реагировал на меня и на мои обязанности точно так же.

Мой официальный титул мог быть Бог, но шёпот за спиной шипел: чудовище.

— О чём ты думаешь? — Эрик снова поймал меня на этом и посмотрел с любопытством.

— Ни о чём, — ответил я, избегая его взгляда.

— О ней? — надавил он. Когда я не ответил, он продолжил: — Дважды за два дня, Грей. Почему эта Смертная занимает так много твоих мыслей?

Мы говорили вполголоса, но меня начало тревожить, что кто-нибудь может уловить наш разговор.

— Она тебе нравится, — сказал Эрик, словно его осенило.

Я сжал кулаки на коленях.

— Закрой тему.

Этим утром, когда она впорхнула на кухню, одетая в обтягивающую спортивную форму, Скотт пробудила во мне ещё одну грань интереса. Под лабораторным халатом и мешковатыми джинсами, которые она носила на работе, скрывалось соблазнительное тело. Полные бёдра, которые так и просились обвить чью-нибудь голову, упругая персиковая задница и широкие бёдра. Её живот не был идеально плоским — любительница хорошей жизни — и пышная грудь. Под маской зануды Скотт вполне можно было назвать искусительницей.

Затем она вышла на ринг, и пока я поднимал веса, делая вид, что сливаюсь с толпой, я зациклился на том, как она двигалась. Вся та ярость, заключённая в этом теле, зажгла во мне нечто куда более опасное, чем жажда мести. Но всё это рассыпалось в тот момент, когда я едва не вырубил Холдена.

Холден.

Она бросилась к Холдену.

Как бы сильно я ни презирал её, даже я видел, что Холден значительно ниже уровня Скотт. Он замахнулся на куда большее, чем мог потянуть, во многих смыслах.

Возможно, я выбрал неправильный подход.

Эрик склонил голову набок и уставился на меня.

— Чего ты хочешь? — резко бросил я.

— Ты что-то натворил, — сказал Эрик. — Ты беспокоишься.

Беру свои слова назад. Эрик не был моим любимцем. Я ненавидел своего младшего брата. Если кто и мог читать меня, так это этот ублюдок. Он никогда не понимал, что такое личные границы, именно поэтому Эрик сразу перешёл к физическому контакту, когда познакомился со Скотт.

— Это не то, с чем я не справлюсь, — заверил я его.

В моей голове начал складываться план; детали быстро вставали на свои места, и знакомое тепло разлилось по груди, переходя в кончики пальцев.

— Если тебе нужна моя помощь — начал Эрик, как всегда стремящийся всех примирить.

— Всё будет нормально, — сказал я, хотя сам в этом не был уверен.

Скотт умела держать свою ярость под контролем, но я чувствовал силу её гнева. Мне нужно было вернуть её расположение — или хотя бы немного приблизиться к нему, — если это должно было сработать.

Я был готов устроить полный и абсолютный хаос.

— О чём ты вообще думал? — потребовала я, когда Мэтью наконец собрался с мыслями.

На его левой щеке расплывался синяк, окрашивая кожу в красный цвет, пока лопнувшие сосуды позволяли крови скапливаться под ней. Через день-два нехватка кислорода превратит его в сине-чёрный, и он будет выглядеть ещё хуже.

— Он действует мне на нервы, — ответил он, стоя на кухне и наблюдая, как я достаю еду навынос из контейнеров, прерывая поток мыслей, который уже прокручивал в голове каскад свёртывания крови.

Я это понимала. В крови у Грейсона было создавать проблемы, и я была бы идиоткой, если бы не предположила, что именно этого он и добивался, когда вывел Мэтта из себя.

— Тебе не следовало на это реагировать, — ответила я. Это была моя попытка заставить его увидеть более широкую картину.

— Я знаю.

Навалив на тарелки щедрые порции лапши, я подняла их и жестом показала ему следовать за мной. Я вышла через заднюю дверь в сад, села на стул и поставила тарелки на стол.

В дневном свете окраска на его коже выглядела ярче. Это была неровная и несправедливая схватка. Грейсон вообще не должен был хвататься за такую возможность, и в следующий раз, когда я увижу его, мне будет трудно держать рот на замке.

— Гарет отстранит тебя, если ты не прекратишь, — резко напомнила я ему.

— Я не хочу говорить о работе.

— Хорошо. — Я перестала накручивать лапшу на вилку и медленно подняла взгляд на него, пытаясь стереть красноту из своего зрения. — О чём ты хотел бы поговорить?

— Я никогда не был у тебя дома, — сказал он, обернувшись и посмотрев на него через плечо. — Он довольно большой, учитывая, что здесь живёшь только ты.

Ком подступил к горлу, выбивая из меня злость, и я вдруг почувствовала усталость, глядя на сад. Когда-то дом был наполнен людьми, до того, как я стала его единственной обитательницей.

— Это дом моего детства, — сказала я, борясь с дрожью, которая грозила сорвать голос. — Родители оставили его мне и моему брату, Кэссу, но потом Кэсс уехал в Штаты, и теперь здесь осталась только я.

А потом Итан делил со мной этот дом, жил здесь, пока работал, и я возвращалась к нему на каникулы, уезжая от учёбы. Перед глазами когда-то плавали картины детей и внуков. Дом снова стал бы шумным, ожил бы и наполнился любовью, и огромное пространство, в котором я тонула в депрессии, перестало бы меня поглощать.

Но всё это ускользнуло сквозь пальцы, пока я не осталась одна. Я привыкла к собственной компании, но бывали дни, когда было тяжело думать о том, что могло бы быть.

— Что случилось с твоими родителями? — спросил Мэтью.

Каждый раз, когда мне приходилось это признавать, это было ударом под дых. Переживать это заново. Почти десятилетие прошло, а боль всё ещё была такой же свежей, как в тот день.

— Крушение поезда.

Слова прозвучали отстранённо, пока тонкие пальцы воспоминаний выбирались из глубины моего сознания. Полицейские у двери. Опознание тел. Следствие.

Мэтью положил руку поверх моей на столе, резко возвращая меня в настоящее.

— Мне жаль, — мягко сказал он, большим пальцем проводя по тыльной стороне моей ладони.

Ничего я не ненавидела больше, чем когда люди извинялись за это. Это была нелепая идея — извиняться за то, что не имело к ним никакого отношения. Извинение не исправляло несправедливость в моей жизни.

Я пожала плечами.

— Мне было восемнадцать, когда это случилось. Они ехали в Шотландию, когда ночной поезд сошёл с рельсов.

Он сжал мою руку, и когда я посмотрела на него, в глубине его зелёных глаз лежала незнакомая мягкость.

— Уверен, они гордятся тобой, где бы они ни были, — сказал он.

— Надеюсь.

Жжение слёз заставило меня быстро моргать. Моё горе было личным, и я не собиралась делиться им с кем-то в ближайшее время.