Лера смотрела на него широко открытыми, испуганными глазами.

— Марк… — её голос дрожал. — Я боюсь.

— Чего? — он сразу насторожился, убирая прядь волос с её лба. — Врачи сказали, что всё в норме. Если будешь лежать и пить лекарства, всё будет хорошо.

— Не об этом, — она судорожно сглотнула. — Я боюсь быть матерью. Ты же слышал, что я сделала. Я упущу его, Марк. Я отвернусь на секунду, задумаюсь о красках, и с ним что-то случится. Я не справлюсь. Я бракованная.

Марк нахмурился. Он взял её лицо в обе ладони, заставляя смотреть прямо в его темные, серьезные глаза.

— Послушай меня очень внимательно, Валерия. Ты не твой отец. И ты не та двенадцатилетняя девочка на берегу. Та девочка была одна, в темноте и в ужасе. А ты — взрослая женщина. И ты не одна.

Он наклонился и прижался лбом к её лбу.

— Я буду следить за ним, когда ты спишь. Я буду проверять его пульс, когда ты купаешь его. Я построю вокруг вас такую систему безопасности, которой позавидует бункер президента. Ты не упустишь его, потому что я буду держать вас обоих. Поняла?

Лера кивнула, и слеза скатилась по её щеке, падая на его руку. Впервые за вечер она почувствовала, как ледяной панцирь страха начинает трескаться и таять.

Марк поцеловал её в лоб, поднялся и отошел к окну, доставая телефон.

— Кому ты звонишь? — хрипло спросила Лера. — Сейчас же ночь.

— Моему юристу, — спокойно ответил Марк, прокручивая список контактов. — И главе службы безопасности клиники.

Лера приподнялась на локтях. — Марк, не надо. Андрей… он просто сломлен. Он не сделает мне ничего плохого физически. Он просто хотел, чтобы мне было так же больно, как ему.

— Меня не интересует его душевная боль, — голос Марка стал ледяным, таким, каким он разговаривал с нерадивыми поставщиками медицинского оборудования. — Меня интересует безопасность моей жены и моего будущего ребенка.

Он нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху.

— Игорь Валерьянович? Извините за поздний звонок. Мне нужно, чтобы к утру на моем столе лежало полное досье на некоего Андрея Смирнова. И подготовьте заявление в суд о запрете приближения. Да. А еще… найдите способ связаться с его работодателями. Если этот человек попытается нарушить границы моего семейства, я хочу, чтобы он потерял не только покой, но и средства к существованию. Да. Жду.

Он сбросил вызов и убрал телефон в карман. Затем вернулся к кровати, снял рубашку и лег рядом с Лерой, осторожно обнимая её так, чтобы не касаться живота.

— Призрак изгнан, — тихо сказал он в темноту, зарываясь носом в её волосы. — Дверь заперта. А внутри этого дома теперь бьется еще одно сердце. Спи, моя хорошая. Завтра у нас будет очень много дел. Нужно купить самую удобную кровать в мире и научиться варить бульон без идеальных кубиков моркови.

Лера закрыла глаза, слушая ровное дыхание мужа и представляя тот быстрый, ритмичный стук, который теперь жил внутри неё. Впервые за пятнадцать лет вода за окном не казалась ей черной и бездонной. Она казалась просто дождем, который питает землю, чтобы весной всё снова могло расти.

Утро началось не с запаха кофе, а со странной, звенящей пустоты.

Лера открыла глаза, потянулась, ожидая привычного аромата масляных красок и льняного масла, который обычно витал в студийной зоне. Но вместо этого в воздухе пахло лимоном и медицинским спиртом.

Она нахмурилась, сбросила горчичный плед и босиком поспешила в гостиную. Картина, представшая её глазам, заставила её замереть на пороге.

Марк, одетый в простые домашние штаны и черную футболку, стоял у её мольберта. На его руках были синие нитриловые перчатки. Он методично, один за другим, снимал со стеллажей флаконы с растворителями, банки с дамарным лаком, пиненом и уайт-спиритом, и аккуратно укладывал их в плотные пластиковые контейнеры с герметичными крышками.

— Марк? — хрипло позвала Лера, кутаясь в кардиган. — Что ты делаешь? Это мой рабочий уголок.

Марк обернулся. Его лицо было абсолютно серьезным, а в глазах горел тот самый фанатичный огонек, который обычно появлялся у него во время подготовки к сложнейшим операциям.

— Доброе утро, — он снял перчатки и выбросил их в мусорное ведро. — Я провожу аудит токсикологической безопасности нашего жилого пространства.

Лера моргнула, ещё не до конца проснувшись. — Чего?

— Лера, масляные краски сами по себе относительно безопасны, если их не есть ложками, — терпеливо объяснил он, подходя к ней и мягко обнимая за плечи. — Но растворители, разбавители и лаки выделяют летучие органические соединения. Пинен, скипидар, толуол. Для взрослого человека в проветриваемом помещении это допустимо. Для женщины в первом триместре беременности это тератогенный риск. Мы не будем дышать химией.

Он кивнул на стол, где уже лежали новенькие, аккуратно разложенные тюбики. — Я утром заказал экспресс-доставку из художественного салона. Акрил, гуашь, акварель. И масляные краски на водной основе. Они сохнут дольше, но не требуют агрессивной химии. А твои кисти я уже промыл с мылом.

Лера смотрела на пустые полки, где раньше стояли её «опасные» баночки, и чувствовала, как внутри поднимается волна сложного, противоречивого чувства. С одной стороны, её художническая душа возмущалась: как можно писать маслом без нормального разбавителя? Это же нарушение всей технологии! Но с другой стороны, она смотрела на этого высокого, широкоплечего мужчину, который в шесть утра, вместо того чтобы спать после вчерашнего ада, изучал химический состав художественных материалов, чтобы защитить крошечную фасолинку внутри неё.

— Ты невыносим, доктор Лебедев, — тихо сказала она, утыкаясь носом ему в грудь. — Ты превращаешь мою мастерскую в стерильную палату.

— Я превращаю её в безопасную среду, — он поцеловал её в макушку. — Привыкай. Следующим шагом будет замена всех острых углов на мебели на силиконовые накладки и установка блокировок на розетки.

Лера тихо рассмеялась, но смех внезапно оборвался.

Желудок, до этого мирно дремавший, вдруг совершил предательский кульбит. Волна тошноты накатила так резко и мощно, что у Леры потемнело в глазах. Она отшатнулась от Марка, закрывая рот ладонью, и пулей метнулась в ванную комнату.

Она едва успела захлопнуть дверь и опуститься на колени перед унитазом, как её тело начало сотрясаться от спазмов. Это было ужасно. Казалось, что организм пытается вывернуться наизнанку, избавляясь от всего, что накопилось за последние сутки: от стресса, от слез, от вчерашнего ужина.

Дверь тихо открылась. Марк вошел без стука. В его руках было влажное прохладное полотенце и стакан с водой. Он не задавал глупых вопросов, не суетился. Он просто опустился на кафельный пол рядом с ней, собрал её волосы в тугой хвост, чтобы они не падали на лицо, и начал медленно, ритмично гладить её по спине, между лопаток.

— Дыши, — его голос был тихим, вибрирующим. — Короткий вдох носом, длинный выдох ртом. Это просто реакция блуждающего нерва на резкий скачок ХГЧ. Это нормально.

— Ничего в этом… — Лера судорожно глотнула воздуха, когда очередной спазм отпустил, — …нет нормального, Марк. Меня выворачивает от собственного желудка.

Она бессильно откинулась назад, прислоняясь спиной к прохладной стене. Марк тут же подхватил её, усаживая к себе на колени прямо на полу ванной. Он аккуратно протер её лицо влажным полотенцем, убирая со лба липкую испарину.

— Как великий кардиохирург, — Лера слабо улыбнулась, глядя на его сосредоточенное лицо, — ты можешь выписать мне таблетку от этого безобразия?

— В первом триместре большинство противорвотных препаратов не рекомендуются без крайней необходимости, — Марк убрал полотенце и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде читалось искреннее, почти мужское бессилие перед законами биологии. — Я могу оперировать на открытом сердце, могу сшить сосуд толщиной с волос. Но я не могу отключить твои гормональные рецепторы. Прости, моя хорошая. Придется терпеть. Я буду рядом. Будет легче.