Марк тяжело оперся руками о край мольберта и опустил голову.

— Знаю, — глухо ответил он. — Это Эдуард Сафонов. Отец того самого парня, который умер на моем операционном столе полгода назад. И он всегда считал, что в его смерти виноват именно я.

В комнате повисла оглушительная тишина. Лера выронила маркер, и тот с тихим стуком покатился по паркету.

Щелчок. И старая коммуналка погрузилась в абсолютную, чернильную темноту.

Вместе со светом мгновенно стих спасительный гул старенького холодильника, а батареи, которые и так едва справлялись с петербургской сыростью, начали стремительно остывать. Воцарилась глухая, звенящая тишина. Эдуард Сафонов не бросал слов на ветер — он перешел от угроз к действиям.

В темноте раздался глухой, тяжелый удар — Марк в ярости стукнул кулаком по стене.

— Марк... — осторожно позвала Лера.

— Я вызову полицию. А потом убью его, — прорычал хирург. В его голосе не осталось ничего от того сдержанного, холодного профессионала, которого Лера знала раньше. Это был голос загнанного в угол человека. Зазвенели ключи. — Собирай вещи. Быстро. Мы едем в гостиницу. Тебе нельзя здесь оставаться.

Свет от фонарика на его телефоне выхватил из мрака ее напряженное лицо. Лера прищурилась, шагнула навстречу ослепляющему лучу и решительно накрыла ладонью руку Марка, заставляя его опустить телефон.

— Никуда мы не поедем, — твердо сказала она. — Гостиница, переезды посреди ночи — это суета. Это именно то, чего он добивается: вымотать тебя перед завтрашней сложнейшей операцией. Чтобы у тебя дрогнула рука. Я не позволю этому случиться.

— Лера, здесь через час будет ледник. И нет воды.

— Значит, самое время вспомнить навыки выживания в полевых условиях. Стой здесь и глубоко дыши. Я сейчас.

Она исчезла в своей комнате, оставив Марка в растерянности. Спустя пару минут Лера вернулась, нагруженная, как вьючный мул. В руках она несла целую охапку разнокалиберных свечей — от толстых декоративных до тонких восковых, — а на плечах висели все пледы и одеяла, которые она только смогла найти.

Еще через десять минут посреди гостиной, прямо под молчаливой хрустальной люстрой, вырос настоящий лагерь. Лера расставила свечи на безопасном расстоянии, создав дрожащий, золотистый круг света. В центре она соорудила «гнездо» из диванных подушек и Маркового идеального графитового пледа. Завершающим штрихом стал пузатый термос с горячим чаем, который она, по счастливой случайности, заварила еще вечером.

— Добро пожаловать в вип-ложу, доктор Лебедев, — она похлопала по подушке рядом с собой. — Садись.

Марк тяжело выдохнул, опустился на пол и вытянул длинные ноги. Пламя свечей отбрасывало на его осунувшееся лицо резкие, подвижные тени. Он молчал, гипнотизируя взглядом крошечный огонек, и Лера видела, как ходят желваки на его скулах.

Она налила чай в крышку-чашку от термоса и молча вложила в его ледяные пальцы.

— Расскажи мне, — тихо попросила она, подтягивая колени к подбородку. — Пожалуйста.

Марк сделал глоток. Горячий чай с чабрецом немного снял напряжение в связках.

— Полгода назад на мой стол попал парень. Двадцать два года. Множественные травмы после аварии, — голос Марка звучал ровно, почти монотонно, но за этой сухостью скрывалась бездна боли. — Операция была тяжелой, но мы его вытащили. Я лично зашивал сосуды. Всё шло хорошо. А потом... потом анестезиолог ошибся с дозировкой препарата при выводе из наркоза. У парня остановилось сердце. Мы качали его сорок минут. Не спасли.

Лера инстинктивно подалась вперед, чувствуя, как сжимается ее собственное сердце.

— Этот анестезиолог — блестящий врач, мой наставник. У него за день до этого умерла жена, он был раздавлен, не спал двое суток, но заменить его было некем, — Марк горько усмехнулся. — Как старший хирург смены, я взял вину на себя. Подписал все протоколы. Меня отстранили, потом оправдали из-за недостатка доказательств прямой халатности, но отец парня — Сафонов — поклялся уничтожить меня. Он влиятельный человек. Он добился того, чтобы меня перевели на самую черновую работу, он разрушил мой брак... И я думал, что заслужил это. Потому что я был главным в той операционной.

Он замолчал и спрятал лицо в ладонях. Плечи Марка едва заметно дрогнули.

Лера не стала говорить банальных утешений. Не стала говорить, что он не виноват — он бы всё равно не поверил. Вместо этого она просто придвинулась вплотную, обняла его и прижалась щекой к его широкой спине.

За окном завывал пронзительный осенний ветер, бросая в стекла пригоршни колючего дождя. Коммуналка неумолимо остывала. Но здесь, на полу, в дрожащем свете десятка свечей, Лера чувствовала, как внутри распускается тихое, щемящее спокойствие. Это тепло, которым они сейчас делились, было словно спасительное эхо их сумасшедшего лета — того самого лета, которое так нелепо столкнуло их вместе на этой жилплощади, навсегда переплетя их судьбы.

Марк медленно опустил руки. Он повернулся, отставил чашку в сторону и привлек Леру к себе, зарываясь лицом в ее волосы.

— Завтра утром у меня операция на открытом сердце, — глухо прошептал он, обнимая ее так крепко, словно она была его единственным якорем в шторм. — Сложный порок. Я не имею права на ошибку.

— И ты ее не совершишь, — так же тихо, но с абсолютной, непререкаемой уверенностью ответила Лера, поглаживая его по спине. — Ты блестящий хирург. Ты спасаешь людей. А прошлое... прошлое мы оставим здесь, в темноте.

Она слегка отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. В золотистом полумраке ее взгляд был полным любви и веры.

— Спи, Марк. Тебе нужны силы. Я буду рядом.

Он закрыл глаза, и впервые за долгие месяцы напряжение, сковывавшее его грудную клетку, начало отступать. Они легли прямо на полу, укрывшись всеми имеющимися пледами. Марк притянул Леру к груди, вдыхая запах ее шампуня, пока мерное биение ее сердца не убаюкало его, подарив долгожданный, исцеляющий сон.

Утро в обесточенной квартире было серым и пронзительно холодным. Лера проснулась первой от того, что из ее рта шел пар. Свечи давно догорели, оставив после себя лишь застывшие капли воска на паркете.

Марк спал рядом, крепко прижимая ее к себе даже во сне. Его лицо в рассветных сумерках казалось высеченным из мрамора — спокойным и суровым. Лера аккуратно высвободилась, стараясь не разбудить его, и босиком прокралась на кухню.

Воды не было. Света тоже. Но у нее был термос, который еще сохранил остатки тепла, и железная воля. Она нашла влажные салфетки, почистила зубы, соорудила на голове подобие прически и приготовила Марку его идеальную белую рубашку, которую вчера предусмотрительно повесила в чехол.

Когда Марк открыл глаза, он увидел Леру, стоящую в дверях с кружкой едва теплого, но крепкого чая.

— Доктор Лебедев, пора спасать мир, — тихо сказала она.

Он сел, мгновенно приходя в рабочее состояние. Взгляд стал собранным. Вчерашняя исповедь словно смыла с него слой тяжелой пыли.

— Ты как? — спросил он, принимая кружку.

— Я в порядке. Я останусь здесь, соберу самые ценные краски и документы. Сафонов думает, что сломал нас, но он просто заставил нас быстрее упаковать чемоданы.

Марк подошел к ней, взял ее лицо в ладони и поцеловал — долго, глубоко, передавая ей ту уверенность, которую она вложила в него ночью.

— Если кто-то придет — не открывай. Сразу звони мне. Я закончу к трем.

Клинический центр встретил Марка привычным запахом антисептиков и напряженной тишиной перед обходом. Но сегодня всё было иначе. Коллеги отводили глаза, медсестры шептались. На доске расписания напротив его фамилии стоял жирный красный знак вопроса.

В коридоре его перехватил профессор Громов.

— Марк, зайди ко мне. Сейчас.

В кабинете профессора было накурено, несмотря на запреты. Громов смотрел в окно на Неву.