В трубке послышались крики, грохот открывающихся дверей, и Вика быстро зашептала: — Корнеев требует отстранить Марка и арестовать все записи с камер в операционной. Громов пытается его урезонить, но Корнеев вне себя от горя и ярости. Он ищет козла отпущения, Лера. И он выбрал твоего мужа. Если мальчик не очнется… Марка уничтожат. Его посадят.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Леры и упал на столешницу.

В ушах стоял звон. Она смотрела на залитую солнцем гостиную, на мольберт с начатой картиной, на свою чашку с остывающим чаем. Еще час назад этот мир был безопасным, теплым и предсказуемым. А теперь он рушился, затягивая их в черную воронку чужой трагедии и чужого всемогущества.

Она вспомнила слова Марка, сказанные совсем недавно:«Иногда, чтобы спасти свое, приходится лечить чужое». Но что делать, когда чужое горе превращается в оружие, направленное прямо в сердце твоей семьи?

Лера медленно поднялась со стула. Тошнота, которая мучила её по утрам, сейчас полностью исчезла, уступив место холодной, кристальной ясности. Она больше не была просто женой хирурга, которая сидит дома и ждет мужа с работы. Она была матерью. И она была женщиной, которая однажды уже прошла через ад, чтобы защитить своего мужчину.

Она подошла к шкафу, достала свое пальто и сумку. Затем открыла ящик стола, где лежал её планшет и диктофон, который она использовала для записи идей.

— Фасоль, — тихо, но твердо произнесла она, глядя на свой живот. — Пристегни ремни. Нам предстоит вытащить твоего отца из мясорубки.

Она набрала номер Виктории. — Вика, я выезжаю. Встречай меня у служебного входа. И найди мне полного анестезиолога, который был на той операции. Я хочу знать каждую секунду того, что происходило в операционной, пока Корнеев не уничтожил улики.

Идеальный шторм начался. И на этот раз Лера не собиралась прятаться на берегу.

Служебный въезд клиники, обычно используемый для разгрузки медицинского кислорода и белья, сегодня напоминал осажденную крепость. Лера расплатилась с таксистом и, плотнее запахнув пальто, шагнула в тень бетонной рампы. Токсикоз, казалось, был заблокирован где-то в подкорке мощным выбросом адреналина. Сейчас она чувствовала только холодную, звенящую ясность и тяжесть собственного тела, которое она инстинктивно оберегала.

У тяжелой металлической двери её уже ждала Виктория. На ней не было привычного безупречного халата — только темный тренч, наброшенный поверх хирургического костюма. Вика нервно крутила в пальцах незажженную сигарету, и при виде Леры её плечи едва заметно опустились.

— Ты сумасшедшая, — без всякого приветствия выдохнула Виктория, оглядываясь по сторонам. — Здесь повсюду люди Корнеева. Они опечатали ординаторскую, изымают серверы. Громова буквально заперли в его кабинете под предлогом «дачи показаний». Марк всё еще в операционной, он зашивает рану, но у дверей блока уже стоят двое в штатском. Они ждут, пока он выйдет, чтобы предъявить обвинение в халатности и причинении тяжкого вреда.

— Где Соколов? — Лера проигнорировала предупреждение, глядя Вике прямо в глаза. — Тот самый анестезиолог, который был на столе.

Вика молча кивнула в сторону узкого коридора, ведущего к архивам и старым подсобкам. — Он в шоке. Я сказала ему, что если он не поговорит с тобой, я лично расскажу Корнееву, что Илья вчера опоздал на смену на двадцать минут из-за похмелья. Это сработало. Но у нас максимум десять минут, пока его не начнут искать.

Они быстро прошли по гулкому, плохо освещенному коридору и юркнули в тесную комнату архива, пахнущую пылью и старой бумагой. На перевернутом ящике сидел молодой парень в зеленом хирургическом костюме. Его руки мелко дрожали, а на лбу выступил холодный пот. Увидев Леру, он судорожно сглотнул.

— Валерия… я не хотел, чтобы так вышло, — забормотал Соколов, вскакивая. — Марк Анатольевич — гений. Он сделал всё, что мог. Мальчик умер бы еще в машине скорой, если бы не Лебедев.

— Илья, — Лера шагнула ближе, стараясь, чтобы её голос звучал максимально спокойно и твердо. — Мне не нужны извинения. Мне нужны факты. Почему у ребенка начался анафилактический шок? В карте есть аллергии?

Соколов нервно провел ладонью по лицу, оставляя на щеке зеленый след от хирургической шапочки. — В карте было чисто. Мать, когда привезла его, орала, что он абсолютно здоров, что у них в семье все как космонавты. Но когда мы ввели стандартную комбинацию для интубации… его просто начало разрывать изнутри. Давление рухнуло до нуля за секунды. Бронхоспазм, отек, цитокиновый шторм. Марк Анатольевич кричал на меня, думал, я перепутал дозировку релаксанта. Но я не путал! Я проверял ампулы трижды!

— Тогда что это было? — Виктория нетерпеливо скрестила руки на груди.

Соколов оглянулся на дверь, словно боясь, что стены имеют уши, и понизил голос до шепота. — Когда Марк Анатольевич стабилизировал его и мы взяли экстренный забор крови для газового анализа, лаборатория выдала странный результат. — В крови ребенка была высокая концентрация мощного стимулятора, — Соколов оглянулся на дверь и понизил голос до шепота. — Это лекарство, которое назначают при тяжёлых неврологических состояниях, чтобы повысить концентрацию и трудоспособность. В свободной продаже его нет, только по строгому рецепту.

Лера почувствовала, как холод пробирает её до костей. — И этот препарат дал реакцию на анестезию?

— Он вызвал каскадный отказ сосудов! — Соколов чуть не плакал. — Но это не самое страшное. Когда я доложил об этом Корнееву, пока он ждал в коридоре… вы не представляете его лицо. Он не удивился. Онзнал, что мальчик принимает эту дрянь. Более того, я слышал, как он шепотом орал в телефон кому-то из подчиненных: «Изъять все вещи из раздевалки, найти флакон и уничтожить. В анализах этого быть не должно».

В комнате повисла тяжелая тишина. Пазл сложился с пугающей, уродливой очевидностью. Корнеев, одержимый амбициями и контролем, пичкал собственного сына опасными, незарегистрированными препаратами. И когда эта химия едва не убила ребенка на операционном столе, следователь понял, что вскрытие токсикологии разрушит его карьеру и отправит его за решетку за жестокое обращение с несовершеннолетним. Ему нужен был козел отпущения. И идеальный, принципиальный хирург Лебедев, у которого уже была подмоченная репутация из-за истории с Сафоновым, подходил на эту роль лучше всего.

— Где результаты газового анализа крови? — тихо, но требовательно спросила Лера, доставая свой планшет. — Оригинал. Не тот, что они внесут в официальную карту.

Соколов дрожащими руками достал из кармана брюк сложенный вчетверо листок распечатки с внутреннего принтера лаборатории. — Я спрятал его до того, как люди Корнеева начали изымать бумаги. Здесь видно пиковые значения пептида. Это доказывает, что Марк Анатольевич не виноват. Но если они узнают, что у меня это есть… они меня уничтожат.

Лера быстро сфотографировала листок на планшет, а затем забрала оригинал и спрятала его во внутренний карман пальто, прямо у сердца. — Спасибо, Илья. Ты спас не только моего мужа, но и свою совесть. А теперь иди в реанимацию и не отходи от аппарата ИВЛ. Если Корнеев спросит, скажи, что ты был со мной и обсуждал благотворительный аукцион. Вика подтвердит.

Соколов кивнул и, словно тень, выскользнул из архива.

Вика тяжело выдохнула, опираясь спиной о стеллаж с папками. — Лера, у тебя есть бумажка. Но Корнеев — это машина. Он не отступит. Он скажет, что это подделка, что ты сама её нарисовала в своем фотошопе. Нам нужно передать это в независимую лабораторию и в прессу, но отсюда нас не выпустят.

Лера посмотрела на Викторию, и в её глазах вспыхнул опасный, жестокий огонек. Художница, которая привыкла видеть мир в полутонах, сейчас видела только черно-белую схему выживания.

— Мы не будем прятаться, Вика, — Лера достала телефон и открыла приложение диктофона, проверяя, идет ли запись. — Мы пойдем прямо к нему. Следователь Корнеев хочет играть по законам войны? Что ж. Пусть узнает, что жена хирурга Лебедева тоже умеет держать скальпель. Только я режу не ткани. Я режу репутации.