И в этот момент она окончательно поняла: болеть, когда за дверью хозяйничает доктор Лебедев, было не только не страшно, но даже по-своему прекрасно.

К утру третьего дня температура наконец-то сдалась, опустившись до нормальных 36,6. Лера проснулась без привычной свинцовой тяжести в голове и ломоты в суставах. Спальня была залита робким, осенним солнцем, пробивающимся сквозь приоткрытые рулонные шторы.

В квартире стояла тишина, если не считать мерного гудения вытяжки и каких-то странных, ритмичных звуков, доносящихся с кухни. Это было похоже на методичное постукивание метронома.

Лера вспомнила строгий «пункт первый» лечащего врача Лебедева, категорически запрещающий покидать постель, но жажда деятельности (и банальное любопытство) перевесили. Накинув поверх пижамы всё тот же горчичный плед, она бесшумно, стараясь не скрипеть паркетом, прокралась в коридор.

Картина, представшая ее глазам на кухне, была достойна написания маслом.

Марк стоял у кухонного острова. На нем были темные домашние брюки и футболка, поверх которой он... повязал фартук. Но самым забавным было не это. Перед ним лежала массивная деревянная разделочная доска, на которой он с помощью самого большого шеф-ножа нарезал морковь.

Лера прищурилась, не веря своим глазам. Кубики моркови были идеальными. Они выглядели так, словно их вытачивали на лазерном станке — миллиметр к миллиметру, безупречные грани, абсолютная симметрия. Рядом, в стеклянных пиалах, точно так же были отсортированы кубики картофеля и мелко нашинкованный лук.

Кипящий на плите бульон источал сумасшедший, сногсшибательный аромат домашнего уюта.

— Если ты сейчас начнешь замерять их линейкой, я умру от смеха, а мне пока нельзя напрягать связки, — хрипловато, но весело произнесла Лера, прислонившись плечом к дверному косяку.

Марк замер. Нож застыл в миллиметре от очередной моркови. Он медленно повернул голову.

— Пациентка Скворцова, — его голос звучал обманчиво строго, но в темных глазах плясали теплые искорки. — Напоминаю, что нарушение строгого постельного режима карается...

— Чем? — с вызовом перебила она, плотнее кутаясь в плед и делая шаг на кухню. — Вы заставите меня съесть эти геометрически безупречные овощи сырыми, доктор?

Марк отложил нож, вытер руки полотенцем и в два широких шага оказался рядом с ней. Привычным жестом он приложил прохладную ладонь к ее лбу.

— Холодная, — констатировал он с явным облегчением, шумно выдохнув.

— Тридцать шесть и шесть, — с гордостью отчиталась Лера. — Ваша агрессивная терапия, состоящая из литров морса, сна и диктатуры, сработала. Что ты готовишь? Это выглядит как подготовка к сложной трансплантации, а не к обеду.

— Это куриный бульон с корнеплодами, — совершенно серьезно ответил Марк, обнимая ее за плечи и увлекая к обеденному столу. — Медицински доказано, что правильный бульон ускоряет регенерацию. А одинаковый размер овощей обеспечивает равномерную термическую обработку и идеальную экстракцию вкуса.

Лера рассмеялась в голос, и на этот раз смех не перешел в надрывный кашель.

— Ты невыносим, Марк! Ты даже суп варишь строго по протоколу.

— Зато он будет безукоризненным, — парировал он, усаживая ее на стул и поправляя плед на ее плечах. — Сиди здесь. Раз уж карантинная зона нарушена, будешь ассистировать. То есть сидеть смирно, пить воду с лимоном и восхищаться моей техникой.

Следующие полчаса они провели на кухне. Лера сидела с ногами на стуле и смотрела, как Марк действует у плиты. В этом было столько щемящей, простой, осязаемой магии, что у нее защипало в носу — и на этот раз точно не от простуды. Человек, который спасал чужие сердца, теперь с такой же ювелирной тщательностью спасал ее от последствий осенней хандры.

Когда перед ней поставили глубокую тарелку с золотистым, прозрачным бульоном, она вдохнула аромат и прикрыла глаза от удовольствия.

— Ну как? — спросил Марк. Он сел напротив, подперев подбородок рукой, и внимательно наблюдал за ее реакцией.

Лера зачерпнула ложку, подула и попробовала. Это действительно было нечто невероятное. Насыщенный, согревающий вкус мгновенно разлился по телу, возвращая силы.

— Доктор Лебедев, — торжественно произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Если кардиохирургия вам когда-нибудь наскучит, мы откроем ресторан. Но только при условии, что я буду отвечать за творческий хаос в зале, а вы — за идеальные морковные кубики на кухне.

Марк усмехнулся. Он потянулся через дубовый стол и мягко накрыл ее свободную руку своей. Тонкий ободок из белого золота на ее пальце ярко блеснул в лучах солнца.

— Договорились, — тихо, но твердо ответил он. — Но пока что я планирую совмещать хирургию исключительно с должностью твоего личного повара и сиделки. Ешь давай, ассистент. У нас впереди слишком много планов, чтобы тратить время на больничные.

Утро понедельника выдалось на удивление ясным. Петербург словно извинялся за неделю бесконечных дождей, щедро заливая мансарду холодным, но ярким осенним светом.

Марк стоял перед большим зеркалом в прихожей, привычным, отточенным движением завязывая галстук. На нем был безупречный темно-синий костюм, а на лице — выражение спокойной, профессиональной собранности. Отгулы закончились, и доктор Лебедев возвращался в свою стихию.

Лера сидела на пуфике рядом, поджав под себя ноги. На ней были её любимые рабочие джинсы со следами краски — верный знак того, что силы окончательно вернулись. Она с улыбкой наблюдала за тем, как Марк поправляет манжеты.

Он обернулся, поймал её взгляд и подошел ближе. Привычным жестом, который за эти дни стал почти рефлексом, он приложил тыльную сторону ладони к её лбу.

— Абсолютно нормальная температура, — удовлетворенно констатировал Марк. Он чуть склонил голову набок, осматривая её с ног до головы. — Пациентка Скворцова, вы официально выписаны. Строгий постельный режим отменяется.

— А карантинная зона вокруг мольберта? — Лера хитро прищурилась, поднимаясь с пуфика и обвивая руками его шею.

— Карантин снят, — Марк обнял её за талию, притягивая к себе. — Но пункт об обильном питье и теплых носках остается в силе. Если я приду вечером и увижу, что ты ходишь по паркету босиком...

— То что? Назначишь мне профилактическое поедание геометрически идеальной моркови? — со смехом перебила она.

Марк не ответил — только наклонился и поцеловал её. Долго, нежно и совершенно не по-медицински.

— Хорошей смены, — шепнула Лера, когда он отстранился. — Спасай миокарды, но не забывай обедать.

— Обещаю. До вечера.

Когда за Марком закрылась дверь, Лера налила себе большую кружку травяного чая и подошла к мольберту.

Карантин действительно был снят. На столике рядом с палитрой аккуратным рядом лежали её кисти — те самые, которые Марк с хирургической точностью отмыл растворителем в день её болезни. Ворс был мягким, чистым и готовым к работе.

Она посмотрела на начатый холст, который пришлось оставить из-за простуды. Это должен был быть пейзаж, заказанный одним из интерьерных журналов. Но сейчас, глядя на набросок, Лера поняла, что совершенно не хочет писать деревья и городские крыши. Внутри неё пульсировало совсем другое чувство, требовавшее немедленного выхода.

Лера сняла начатый холст и поставила на мольберт новый, ослепительно белый.

Она взяла в руки палитру и начала выдавливать краски. Сегодня не было места тусклым, тревожным тонам. Она смешивала теплый кадмий, глубокий кобальт, каплю золота и немного титановых белил. Включив в наушниках тихий, размеренный джаз, она сделала первый мазок.

Она писала не портрет и не пейзаж. Она писала их.

На холсте начали проступать строгие, почти геометрические линии — холодные, выверенные, сине-стальные. Они символизировали его мир: операционные, протоколы, идеальные кубики овощей и стремление к абсолютному контролю. Но эти линии не были жесткими. Они плавно переплетались с бурным, теплым, пульсирующим потоком золотых и оранжевых пятен — её миром, полным хаоса, эмоций и разбросанных вещей.