— Какая щедрость, — сыронизировала Лера. — А как быть с плитой? Разделим конфорки? Две левые для моих макарон, две правые для вашего кофе?

— Плита — зона нейтральных вод, — Марк облокотился о столешницу, и впервые за всё время знакомства Лера заметила в его глазах крошечную, едва уловимую искру веселья. — Как и раковина. При условии, что вы не будете оставлять там кисти в растворителе.

— Я мыла их там всего один раз! И вообще...

Она сделала возмущенный шаг к нему, забыв про разметку. Марк тоже качнулся вперед, чтобы закрыть дверцу холодильника.

Они столкнулись.

Это было мимолетное, почти невесомое касание плечами, но Лера вдруг отчетливо почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки. До ее обоняния донесся запах его геля для душа — свежая мята, кедр и что-то неуловимо горьковатое, чистое.

Марк замер. Его рука так и осталась лежать на ручке холодильника. Он опустил взгляд на Леру — она стояла слишком близко, запрокинув голову, чтобы смотреть ему в глаза. В воздухе, еще секунду назад искрившемся от сарказма, вдруг повисло густое, тяжелое напряжение. Лера заметила, как дрогнули его ресницы, и как он вдруг перестал дышать.

Тишина на кухне стала оглушительной. Слышно было только гудение старого холодильника.

— Вы... — голос Марка стал на октаву ниже, и он прочистил горло. — Вы нарушили границу, Валерия. Ваш носок находится на моей территории.

Лера опустила глаза. Действительно, половина ее левой стопы в смешном полосатом носке пересекла желтую линию на паркете.

Она медленно, не разрывая зрительного контакта, отодвинула ногу на свою половину. Сердце почему-то стучало так, словно она только что пробежала марафон.

— Извините, доктор Лебедев, — тихо, с легкой хрипотцой ответила она. — Больше никаких нарушений протокола.

Марк коротко кивнул, резко отстранился и отвернулся к окну, пряча руки в карманы джоггеров.

— Отлично. Ванная размечена по тому же принципу. У вас левая полка над раковиной, у меня правая. А теперь, если вы не возражаете, я бы хотел выпить кофе на своей половине стола. В тишине.

Лера забрала свою чашку и молча ретировалась в комнату. Желтая линия на полу казалась смешной и нелепой. Но почему-то, сидя на своем пуховике и глядя на неоновый скотч, Лера думала не о границах. Она думала о том, каким теплым было его плечо, и как странно потемнели его глаза, когда она оказалась слишком близко.

Идеальный план Марка дал трещину в первый же день. Можно разделить паркет малярным скотчем. Но как разделить воздух, которым они теперь дышали на двоих?

Воскресенье выдалось на удивление солнечным. Бледные лучи пробивались сквозь высокие окна без штор, выхватывая из полумрака танцующие пылинки.

Лера обустроила себе рабочее место прямо на полу в гостиной, строго на своей половине, ограниченной неоново-желтым скотчем. В наушниках тихо играл инди-рок, а на холсте рождался сложный, эмоциональный пейзаж: грозовое небо, прорезанное вспышками света. Заказ на иллюстрацию для малоизвестного журнала был крошечным, но это были хоть какие-то деньги, которые обещали перевести уже завтра. Она ушла в работу с головой, перепачкав пальцы, нос и рукава своего объемного свитера в «ультрамарине» и «кадмии красном».

Марк появился в дверях гостиной бесшумно. На нем были строгие черные брюки и идеально выглаженная, ослепительно белая рубашка — казалось, она хрустит от чистоты. Он застегивал запонки на ходу, хмурясь и что-то бормоча себе под нос. У него намечалась срочная внеплановая консультация в клинике.

Лера как раз сделала шаг назад, за пределы своей невидимой рабочей зоны, чтобы оценить перспективу холста. В правой руке она сжимала широкую кисть, густо пропитанную насыщенным синим акрилом.

Она не услышала его шагов. Он не ожидал, что она вдруг резко сдаст назад.

Столкновение было неизбежным.

Лера врезалась спиной в его твердое плечо. От неожиданности она взмахнула рукой, пытаясь удержать равновесие.

— Осторожно! — резко выдохнул Марк, перехватывая ее за талию, чтобы она не упала на собственный мольберт.

Но было поздно.

Широкая кисть с размаху проехалась по идеальной белой ткани на груди Марка. Яркий, густой ультрамарин оставил на рубашке жирный, неровный след, похожий на рваную рану на теле снеговика.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим ритмом барабанов из лериных наушников, которые съехали ей на шею.

Лера в ужасе уставилась на синюю катастрофу. Это была дорогая рубашка. Очень дорогая. Настолько, что ткани такого качества она не видела даже в витринах бутиков на Невском. А на ее карте по-прежнему лежало двести рублей.

— Марк... — выдохнула она, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Боже мой. Марк, простите. Я не видела... Вы подошли слишком тихо!

Он медленно опустил взгляд на свою грудь. Лицевые мышцы напряглись так, что заострились скулы. Он сделал глубокий вдох, словно считая до десяти.

— Это моя последняя чистая рубашка, Валерия, — ровно, слишком ровно произнес он. — И через сорок минут меня ждет пациент.

Паника накрыла Леру с головой. Она схватила со своего «рабочего стола» тряпку, щедро пропитанную растворителем, и, не думая о последствиях, шагнула к нему вплотную.

— Сейчас, подождите, акрил еще не засох, если быстро потереть... — затараторила она, прижимая влажную ткань к его груди.

— Лера, нет! — Марк перехватил ее запястье.

Его пальцы сомкнулись на ее руке — крепко, но без боли. Растворитель только размазал краску, превратив четкую линию в уродливое синее пятно прямо напротив его сердца.

Они замерли.

Лера тяжело дышала, глядя на его руку, сжимающую ее запястье. Кожа у него была горячей и сухой. Между ними оставались считанные сантиметры. Запах терпкой краски и льняного масла смешался с ароматом его парфюма и запахом чистого хлопка.

Марк не отпускал ее руку. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его темных глазах раздражение медленно боролось с чем-то другим. С обреченной усталостью и странным, пульсирующим напряжением. Лера вдруг осознала, как громко стучит ее собственное сердце.

— Вы делаете только хуже, — тихо сказал он, и его голос чуть дрогнул.

— Я всё испортила, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от его губ. — У меня нет денег, чтобы купить вам новую. Я... я могу попробовать ее отстирать. Ночью. Когда она вам не нужна.

Марк тяжело выдохнул и, наконец, разжал пальцы. Тепло его руки исчезло, оставив на запястье Леры фантомное жжение.

— Акрил не отстирывается от итальянского хлопка, Лера. Вы должны это знать лучше меня, — он отступил на шаг, увеличивая дистанцию, которая вдруг стала казаться невыносимо тесной.

Он взялся за пуговицы и, не сводя с нее глаз, начал расстегивать испорченную рубашку.

Лера судорожно сглотнула, не зная, куда деть взгляд. Под тонкой тканью скрывались ключицы и рельефные мышцы человека, который явно находил время на спортзал даже при своем сумасшедшем графике.

Сняв рубашку, Марк остался с обнаженным торсом. Лера почувствовала, как предательски краснеют щеки. Он не позировал, в его движениях была лишь прагматичность и раздражение на испорченный день, но от этой простой, бытовой уязвимости воздух в комнате словно стал гуще.

Он бросил сине-белый комок на спинку стула.

— Я поеду в водолазке, — бросил он, разворачиваясь к своей комнате. — А эту рубашку можете забрать себе. Будете в ней рисовать. Синий цвет вам к лицу.

Лера осталась стоять посреди гостиной с перепачканной кистью в руке. Она смотрела на испорченную вещь, перекинутую через стул, и понимала: желтый скотч на полу их больше не спасает. Идеальный мир Марка только что окрасился ее красками, и пути назад уже не было.

Марк вернулся домой глубоко за полночь. Щелчок замка в тишине прозвучал оглушительно. Лера, сидевшая на полу гостиной, рефлекторно втянула голову в плечи.