Лера вернулась в квартиру около семи вечера. Ноги гудели так, словно она пешком обошла весь Петербург. Собственно, почти так оно и было: потратив последние двести рублей на пачку макарон, десяток самых дешевых яиц и буханку хлеба, она пыталась обойти пешком несколько галерей и кофеен, предлагая свои иллюстрации на реализацию. Везде ей вежливо улыбались и обещали перезвонить.

В квартире стоял промозглый холод. Батареи по-прежнему оставались ледяными. Лера не раздеваясь прошла на кухню, бросила пакет с жалкими покупками на стол и включила плиту, чтобы хоть немного согреть помещение.

Ее взгляд зацепился за банку дорогого зернового кофе, которую Марк оставил на своей половине столешницы. Рядом стояла блестящая гейзерная кофеварка. Лера сглотнула. Ей безумно хотелось горячего кофе. Просто один глоток, чтобы прогнать подступающее отчаяние. Но она вспомнила утренний ледяной тон Марка и упрямо мотнула головой. Обойдется.

Она поставила на конфорку старую сковородку, найденную в недрах кухонного шкафчика, плеснула масла и разбила два яйца. Запах жареного масла и дешевых макарон, которые она кинула туда же, моментально заполнил кухню, вытесняя тонкий аромат утреннего кофе Марка. Лера включила на телефоне старый джаз, чтобы заглушить гул машин за окном, и принялась делать наброски в скетчбуке прямо за обеденным столом, раскидав карандаши и ластики.

Щелчок дверного замка прозвучал как выстрел.

Музыка на телефоне казалась теперь оглушительно громкой. Лера подскочила, едва не смахнув локтем чашку, и поспешно убавила звук.

В коридоре послышались тяжелые шаги. В проеме кухни появился Марк.

Если утром он выглядел как модель из рекламы дорогих часов, то сейчас от этого лоска не осталось и следа. Галстук исчез, верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, а идеальная осанка куда-то пропала — он сутулился, опираясь плечом о дверной косяк. У него было серое, осунувшееся лицо человека, из которого выкачали все жизненные силы.

Он молча обвел взглядом кухню: чад над плитой, разбросанные карандаши, крошки хлеба на столешнице и Леру, замершую с лопаткой в руке. Его ноздри дрогнули.

— Я, кажется, просил проветривать, если вы собираетесь устраивать здесь филиал привокзальной чебуречной, — его голос был тихим, но от этого ледяного тона по спине Леры пробежали мурашки.

— Это просто макароны, Марк, — ощетинилась она, чувствуя, как щеки заливает краска стыда за свой нищенский ужин. — И вытяжка здесь не работает. Я имею право есть на своей кухне.

— Нанашейкухне, Валерия, — он сделал шаг вперед, поморщившись. — И я имею право после четырнадцати часов в операционной дышать кислородом, а не перегоревшим подсолнечным маслом. Ваши карандаши лежат на моей половине стола.

— О, простите! — Лера вспылила. Усталость и обида за весь неудачный день вырвались наружу. Она сгребла скетчбук в охапку. — Извините, что мое существование нарушает вашу стерильную идиллию! Может, мне вообще перестать дышать, чтобы не расходовать ваш кислород?!

Марк закрыл глаза и с силой потер лицо обеими руками. Его пальцы едва заметно дрожали.

— Прекратите кричать, — выдохнул он. В его голосе вдруг не осталось ни злости, ни сарказма. Только глухая, бесконечная усталость. — Пожалуйста. У меня сегодня на столе едва не ушел двенадцатилетний мальчик. Восемь часов сосудистой хирургии. Я просто... у меня раскалывается голова, Лера.

Слова повисли в густом от запаха масла воздухе. Имя, слетевшее с его губ — просто «Лера», а не отстраненное «Валерия» — прозвучало непривычно глухо.

Вся злость внутри Леры сдулась, как проткнутый воздушный шарик. Она посмотрела на его опущенные плечи, на дрожащие пальцы, которые он пытался спрятать в карманы брюк, и почувствовала острый укол вины. Перед ней стоял не надменный сноб. Перед ней стоял живой, смертельно уставший человек, который каждый день держал в руках чужие жизни.

Лера молча отложила лопатку, выключила плиту и подошла к окну. С небольшим усилием она распахнула створку. В душную кухню ворвался ледяной, влажный ветер с Невы, принося запах дождя и мокрого асфальта.

— Садитесь, — тихо сказала она, не глядя на него.

Марк удивленно поднял взгляд, но сил спорить у него не было. Он тяжело опустился на табуретку.

Лера подошла к его половине столешницы. Она взяла блестящую гейзерную кофеварку, насыпала туда его дорогой кофе — ровно столько, сколько нужно на одну порцию — и поставила на плиту.

— Черный или с молоком? — так же тихо спросила она, стоя к нему спиной.

— Черный, — после короткой паузы ответил Марк. — Спасибо.

— Не за что. А карандаши я сейчас уберу.

Они молчали, пока закипал кофе. В этой тишине, разбавляемой только шумом ветра за окном и тихим бульканьем воды, не было напряжения. Только два уставших человека, которые поняли, что воевать им сегодня совершенно не из-за чего.

Запах свежезаваренного кофе постепенно вытеснил запах масла. Лера поставила перед Марком дымящуюся чашку и молча сгребла со стола свои вещи, освобождая пространство.

Марк обхватил горячую чашку обеими руками. Он смотрел на темную жидкость, затем поднял глаза на Леру, которая сидела напротив и жевала свои остывшие макароны, стараясь не звенеть вилкой.

Границы были нарушены. Но, кажется, никто из них об этом не жалел.

Утро субботы началось со странного, ритмичного звука, который эхом разносился по полупустой квартире.

Вжик. Резкий треск. Пауза. Вжик. Треск.

Лера, закутанная в свой верный безразмерный свитер, сонно выползла из комнаты, на ходу пытаясь собрать спутанные волосы в подобие пучка. Оказавшись в коридоре, она замерла, недоверчиво моргая.

Марк стоял на коленях посреди прихожей. На нем больше не было строгих брюк или накрахмаленной рубашки — только простые серые джоггеры и слегка помятая черная футболка, обтягивающая широкие плечи. В руках он держал рулон неоново-желтого малярного скотча.

Вжик. Он отмотал еще полметра и с хирургической точностью приклеил яркую полосу ровно по центру старинного паркета.

— Скажите честно, — хрипло отозвалась Лера, прислонившись плечом к дверному косяку. — У хирургов это профессиональное? Если что-то нельзя отрезать, нужно это хотя бы расчертить?

Марк не вздрогнул. Он медленно поднялся на ноги, отрывая кусок скотча, и обернулся. В свете пасмурного утра его лицо казалось не таким изможденным, как вчера, но легкая тень усталости все еще залегала под глазами.

— Доброе утро, Валерия. Это визуализация нашего вчерашнего консенсуса, — совершенно серьезно ответил он, указывая на желтую линию, которая теперь разрезала коридор пополам, уходила на кухню и скрывалась за поворотом к ванной. — Демаркационная линия. Раз уж словесные договоренности у нас работают плохо, я решил прибегнуть к наглядной геометрии.

Лера скрестила руки на груди, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Ситуация была до абсурда комичной.

— Геометрии, значит? — она сделала шаг вперед и остановилась ровно в миллиметре от желтой полосы. — И как это работает? Если я случайно наступлю на вашу половину, меня ударит током? Или вы вызовете полицию нравов?

— Я просто перенесу ваши вещи обратно на вашу сторону, — невозмутимо парировал Марк. — Пройдемте на кухню. Там самый сложный участок.

Он развернулся и пошел по «своей» стороне коридора. Лера, фыркнув, зашагала следом — строго по своей.

На кухне желтый скотч красовался прямо на обеденном столе, деля его на две равные части. Еще одна полоса была наклеена на дверцу холодильника. Марк распахнул его, демонстрируя внутреннее убранство. Верхние две полки были девственно пусты, если не считать одинокой бутылки минеральной воды и куска дорогого сыра. На нижних сиротливо ютились лерины десяток яиц и пачка дешевого майонеза.

— Холодильник разделен по экватору, — тоном экскурсовода произнес Марк. — Верх — мой. Низ — ваш. Зона свежести общая, но я ей почти не пользуюсь.