Неожиданная забота, начавшаяся с чистых кистей, теперь приобретала совсем другой, медицинский масштаб. И, судя по тому, как Лера тяжело закрыла глаза, доктор Лебедев снова заступал на дежурство. На самое важное дежурство в своей жизни.

Лера ненавидела болеть. В ее картине мира простуда была досадной помехой, которую следовало игнорировать, заглушая литрами чая с лимоном и упрямым трудоголизмом. Но организм, переживший эмоциональные качели, холодный больничный коридор и адреналиновый спад, решил иначе.

К обеду температура взлетела до отметки, при которой мир вокруг начал слегка двоиться, а суставы ломило так, словно она всю ночь разгружала вагоны с углем. Она лежала под карамельным одеялом и горчичным пледом, стуча зубами от озноба.

В спальню вошел Марк. На нем больше не было домашней футболки — он успел переодеться в строгую темную водолазку, но рукава были по привычке закатаны. В одной руке он держал стакан с мутной шипучей жидкостью, в другой — электронный термометр.

— Доктор Лебедев, — прохрипела Лера, пытаясь натянуть плед на самый нос. — Я отказываюсь от госпитализации. Я требую выписать мне холст, краски и обезболивающее.

— Пациентка Скворцова, ваше мнение в данный момент не учитывается, — непререкаемым тоном заявил Марк. Он сел на край кровати и приложил прохладную тыльную сторону ладони к ее пылающему лбу. От этого спасительного контраста Лера тихонько выдохнула. — Открываем рот. Под язык.

Она послушно приняла градусник, обиженно глядя на него снизу вверх.

Тишину спальни нарушал только стук дождевых капель по мансардному стеклу. Марк сидел рядом, не сводя взгляда с Леры. Его лицо казалось спокойным, но маленькая морщинка между бровями, которую она уже так хорошо изучила, выдавала его тревогу.

Градусник издал противный писк. Марк вытащил его и посмотрел на цифры.

— Тридцать восемь и девять, — констатировал он, и его голос стал еще суше. — Блестяще, Валерия. Ты решила побить рекорды.

— Это просто психосоматика, — попыталась возразить Лера, но голос сорвался на жалкий писк. — Вчера был тяжелый день. К вечеру пройдет.

— К вечеру мы начнем агрессивно сбивать температуру, если она поползет выше, — Марк пододвинул к ней стакан с лекарством. — Пей. До дна. И не морщись, это витамин С с парацетамолом, а не цианид.

Лера с отвращением проглотила теплую кислую жидкость, поморщившись.

— А ты разве не должен быть в клинике? — спросила она, тяжело откидываясь на подушки. Глаза слипались.

— Я взял отгул на два дня, — спокойно ответил Марк, забирая пустой стакан и заботливо подтыкая одеяло со всех сторон. — У меня накопилось достаточно переработок. Громов даже не стал спорить.

Лера широко распахнула воспаленные глаза.

— Ты... взял отгул? Марк Лебедев, человек, который живет в операционной, пропустит смену из-за обычного ОРВИ своей... — она запнулась, вспомнив вчерашний разговор с Викторией, — невесты?

Марк чуть заметно улыбнулся. Слово «невеста» всё еще звучало непривычно, но отзывалось внутри невероятным, согревающим теплом.

— Представь себе. Оказывается, мир действительно не рушится, если я остаюсь дома. К тому же, — он наклонился и поцеловал ее в горячий висок, — помнишь, в наш первый день в коммуналке я сказал, что я хирург, а не терапевт, и лечить твою пневмонию не планирую?

— Помню, — слабо улыбнулась Лера. — Ты был невыносимым, ледяным снобом.

— Я им и остался. Просто теперь этот сноб несет за тебя абсолютную личную ответственность.

Он встал, приглушил свет торшера и задернул плотные рулонные шторы на окнах, погружая комнату в лечебный полумрак.

— Спи, Лера. Твоя задача на сегодня — просто спать. Если что-то понадобится, я буду на кухне.

Она проваливалась в липкий, горячий сон, но сквозь пелену жара четко осознавала одно: впервые в жизни собственная слабость и болезнь не казались ей концом света. Потому что за дверью спальни, в зоне их общих ста квадратных метров, стоял на страже самый надежный человек во вселенной. И он, черт возьми, умел отмывать ее кисти.

Сон был тяжелым, вязким, наполненным странными, хаотичными образами. Лере снилось, что она снова пытается оттереть неоново-желтый малярный скотч со старинного паркета, но он намертво прилипает к пальцам, а сзади стоит Виктория и снисходительно критикует ее цветовую палитру.

Она проснулась от того, что по ее пылающей щеке скользнуло что-то прохладное и спасительно влажное.

Лера с трудом разлепила веки. В спальне царил приятный полумрак — плотные рулонные шторы надежно блокировали дневной свет. На краю кровати сидел Марк и осторожно протирал ее лицо влажным полотенцем.

— Как мы себя чувствуем? — тихо спросил он, заметив, что она очнулась.

— Как палитра, которую забыли помыть и бросили под проливной дождь, — прохрипела Лера. Горло саднило так, словно она глотала битое стекло.

Марк отложил полотенце и потянулся к прикроватной тумбочке. Только сейчас Лера, сфокусировав зрение, заметила, во что превратилась ее половина столика. Если еще вчера там царил привычный творческий беспорядок из скетчбуков, карандашей, заколок и кремов, то теперь тумбочка напоминала филиал процедурного кабинета.

Блистеры с таблетками лежали идеально ровной стопкой. Рядом выстроились по росту сироп от кашля, спрей для горла, упаковка витаминов и графин с водой. Расстояние между предметами, казалось, было выверено до миллиметра.

— Доктор Лебедев, — Лера попыталась усмехнуться, но вышло жалкое кряхтение. — Вы снова включили режим невыносимого соседа-педанта?

— Я включил режим лечащего врача, Валерия, — совершенно серьезно ответил Марк, беря в руки спрей. — Открывай рот.

Она послушно выполнила указание, зажмурившись от резкого мятно-эвкалиптового удара по связкам.

— А теперь слушай новые правила совместного проживания, — Марк отставил флакон и скрестил руки на груди, имитируя ту самую суровую позу, которой он доводил ее до белого каления в первые дни их знакомства. — Пункт первый: строгий постельный режим. Покидать пределы кровати разрешается исключительно в направлении ванной комнаты.

— А как же мольберт? — прошептала Лера, жалобно шмыгнув носом. — У меня там фон не досох...

— Мольберт объявляется карантинной зоной. Доступ закрыт, — безжалостно отрезал Марк. — Пункт второй: обильное питье. Не менее двух с половиной литров в сутки. Я буду вести строгий учет выпитой жидкости. Пункт третий: возражения не принимаются.

Лера слабо рассмеялась, что тут же спровоцировало сухой, надрывный кашель. Марк мгновенно потерял всю свою напускную строгость. Он подхватил ее под спину, помогая сесть, и поднес к губам стакан с водой. Его рука, поддерживающая ее горячие лопатки, была сильной и очень теплой.

— Тише, тише, — мягко приговаривал он, пока она пила мелкими глотками. — Дыши ровно. Всё хорошо.

Она откинулась обратно на подушки, чувствуя себя абсолютно обессиленной, но при этом... невероятно защищенной.

— Знаешь, — прошептала Лера, глядя на его сосредоточенное лицо и темные круги под глазами. — Если бы полгода назад мне сказали, что мой ледяной сосед с малярным скотчем будет брать отгулы, чтобы по часам поить меня сиропом от кашля, я бы решила, что у этого человека температура похлеще моей.

Марк поправил одеяло, укрывая ее до самых плеч, и провел большим пальцем по ее пылающей щеке.

— Полгода назад твой сосед был полным идиотом, который боялся жить, — спокойно констатировал он. — А теперь спи. Организм должен бороться с интоксикацией. Через час я принесу тебе еду. И только попробуй сказать, что у тебя нет аппетита.

Лера закрыла глаза, чувствуя, как таблетки начинают действовать, утягивая ее обратно в сон. Сквозь подступающую дремоту она слышала, как Марк тихонько собирает пустые салфетки и выходит из спальни, оставляя дверь приоткрытой, чтобы контролировать каждый ее вздох.