Она перевела взгляд на сына, и её лицо внезапно смягчилось, потеряв всю профессорскую строгость.

— Утка действительно пересушена, Лера, — прямолинейно, но без капли осуждения сказала Анна Павловна. — Зато мой сын жив.

Она произнесла это так просто и глубоко, что у Леры перехватило дыхание.

— Вы думаете, я не видела, что с ним происходило в последние годы? — тихо продолжила мать Марка, глядя на абстрактную картину «Симметрия пульса», висящую над диваном. — Он превратился в машину. Идеальную, стерильную, мертвую машину по спасению жизней, забывшую о своей собственной. А теперь... теперь у него мука на воротничке рубашки.

Марк удивленно опустил взгляд и действительно заметил белое пятнышко — след от объятий на кухне. Он попытался его смахнуть, но мать остановила его легким жестом.

— Оставь, Марк. Тебе идет.

Она подняла свой бокал с минеральной водой.

— За идеальные пропорции хаоса, Валерия. И, пожалуй, в следующий раз я сама приготовлю вам фирменный ростбиф. Негоже хирургу питаться сухой птицей.

Ужин, начавшийся как строгий экзамен, завершился смехом и долгими разговорами о том, как Марк в детстве пытался наложить шину соседскому коту. Провожая будущую свекровь, Лера больше не чувствовала страха. Броня была не только у Марка, но и у его матери. И сегодня вечером в этой броне появилась еще одна трещина, впустившая в себя немного теплого, спасительного света.

Ноябрь принес в Петербург первые настоящие снегопады. Мансардные окна засыпало пушистыми белыми хлопьями, превращая квартиру под крышей в изолированную, теплую снежную крепость.

Воскресным вечером Лера сидела на полу, скрестив ноги, и увлеченно пришивала серебристую тесьму к краю какой-то ткани. Марк расположился на изумрудном диване с ноутбуком на коленях. Последние полчаса он был подозрительно тих, только мышка методично кликала, а на его лице застыло выражение крайней, почти хирургической сосредоточенности.

— Лера, — наконец нарушил он тишину, поправляя съехавшие на переносицу очки для чтения. — Нам нужно обсудить логистику мероприятия. Подойди, пожалуйста.

Лера отложила шитье и, предчувствуя неладное, подошла к дивану. Она заглянула в экран ноутбука и тихо ахнула.

На мониторе была открыта гигантская, детализированная таблица. Она пестрела цветовыми кодировками, выпадающими списками и какими-то сложными графиками. Вкладки внизу гласили:«Кейтеринг (варианты А, B, C)», «Логистика гостей», «Тайминг церемонии», «Алкогольная карта (расчет на массу тела)».

— Марк... что это? — прошептала она, чувствуя, как у нее начинает дергаться левый глаз.

— Это оптимизация процессов, Валерия, — серьезно ответил он, указывая ручкой на экран. — Я проанализировал предложения семи ведущих банкетных залов Петербурга. Составил предварительную смету и график подготовки. Если мы планируем регистрацию на конец января, нам нужно утвердить меню до следующей пятницы.

Лера перевела взгляд на ячейку «Итого гостей» и поперхнулась воздухом.

— Сто тридцать пять человек?! Марк, откуда? Я знаю от силы человек десять! Кто все эти люди?

— Ну как же, — Марк прокрутил список вниз. — Родственники. Мои коллеги из кардиоцентра. Администрация клиники — Громов, главврач, заведующие отделениями. Коллеги моей матери с кафедры анатомии... Это стандартный протокол для подобных событий.

Лера медленно опустилась на диван рядом с ним. Перед ее глазами пронеслись картины этого гипотетического торжества: огромный, холодный зал с хрустальными люстрами, она в жестком, неудобном корсете, сотня незнакомых людей в строгих костюмах, произносящих пафосные тосты о «ячейке общества», и Марк, контролирующий подачу горячего по секундомеру.

Это было похоже не на свадьбу, а на медицинский симпозиум с тортом.

Она посмотрела на свои испачканные краской пальцы, потом на Марка. Вся радость от предстоящего события вдруг куда-то испарилась, уступив место удушающей панике.

— Марк... — ее голос дрогнул, и она опустила голову. — Я не хочу.

Пальцы Марка замерли над клавиатурой. Он повернулся к ней, и его брови сошлись на переносице.

— Не хочешь чего? Выбранный ресторан? Мы можем найти другой, с более современным интерьером. Или тебе не нравится тайминг?

— Я не хочу симпозиум, — Лера подняла на него глаза. В них стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Я не хочу стоять перед сотней людей, которых я даже не знаю, и делать вид, что это самый счастливый день в моей жизни, пока у меня отваливаются ноги от туфель, а ты проверяешь по часам, вовремя ли вынесли рыбу. Это не мы, Марк. Это снова твоя идеальная, стерильная броня.

В комнате повисла тяжелая тишина. Было слышно только, как ветер швыряет снег в мансардные окна.

Марк смотрел на нее долгим, немигающим взглядом. В его глазах отражалась сложная внутренняя борьба. Он перевел взгляд на экран, на свои безупречно выстроенные столбцы и диаграммы. Он потратил на них три вечера. Это была понятная, безопасная, контролируемая система.

А потом он вспомнил их разговор в три часа ночи. Свое обещание не превращать ее жизнь в ад ради контроля. Свои же слова о том, что он боится всё испортить.

Доктор Лебедев тяжело выдохнул. Он выделил всю огромную таблицу. А затем, не дрогнув ни единым мускулом лица, удалил ее.

Экран стал девственно белым.

Лера вздрогнула. — Что ты наделал? Ты же это столько собирал...

— Я отменил съезд кардиохирургов, — спокойно констатировал Марк, закрывая крышку ноутбука и отбрасывая его на другой конец дивана.

Он повернулся к Лере, взял ее за руки и мягко притянул к себе.

— Прости меня, — его голос стал низким и бархатным. — Включился старый рефлекс. Как только я сталкиваюсь с масштабной задачей, я пытаюсь загнать ее в таблицу. Ты права. Это чушь. Я сам терпеть не могу банкеты и светские беседы.

Лера неуверенно улыбнулась, шмыгнув носом. — Правда?

— Абсолютно, — Марк поцеловал ее в лоб. — Я хочу смотреть на тебя, а не на то, как Сафонов из администрации жует осетрину. Так что мы меняем протокол. Как ты хочешь это сделать?

Лера задумалась, прикрыв глаза. Картина в ее голове нарисовалась мгновенно, яркая и теплая.

— Здесь, — выдохнула она, обводя рукой их залитую мягким светом мансарду. — Прямо здесь, под нашей крышей. Позовем только тех, кого действительно любим. Твою маму, мою маму, Вику, да, я хочу позвать Вику, она заслужила! Громова и пару моих друзей. Никакого дресс-кода. Закажем пиццу, развесим желтые гирлянды прямо над мольбертом. И я буду в кедах.

Марк представил эту картину. Квартира, полная смеха, неформальная обстановка, запах горячей пиццы и Лера — счастливая, настоящая, без жестких корсетов. Это был хаос. Но это был их хаос.

Он рассмеялся — легко и совершенно искренне.

— Свадьба с пиццей и в кедах. Анна Павловна упадет в обморок, а потом, скорее всего, попросит добавки.

— Значит, договорились? — Лера просияла, обвивая руками его шею. — Никаких таблиц?

— Никаких таблиц, — твердо пообещал Марк. — Только один пункт, Валерия. Расписываться в ЗАГС мы поедем на чистой машине, и я лично проконтролирую, чтобы ты не испачкала свадебное платье ультрамарином до начала церемонии. Это не обсуждается.

— Согласна на эти суровые условия, доктор Лебедев, — прошептала Лера, прежде чем накрыть его губы своими.

За окном бушевала петербургская метель, но внутри, среди мольбертов и изумрудных подушек, наконец-то воцарился идеальный, согласованный план на будущее.

Конец января выдался в Петербурге морозным, звенящим и ослепительно солнечным. Снег искрился на скатах крыш, а сквозь мансардные окна в квартиру лился чистый, холодный свет.

Утро началось не с будильника, а с громкого, абсолютно счастливого и слегка фальшивого пения.

Марк стоял на кухне, опираясь бедром о столешницу, и гипнотизировал взглядом кофемашину. Из-за закрытой двери ванной доносился шум воды и голос Леры, которая с невероятным энтузиазмом, перекрывая шум душа, вытягивала припев какой-то старой джазовой композиции.