— Двадцать минут, Валерия. И ни секундой больше. Что я должен делать?

— Просто сиди. И чуть-чуть поверни голову к окну. Вот так... Нет, подожди.

Лера вскочила с пола и подошла к нему. Одно дело — смотреть на него издалека, и совсем другое — стоять так близко, что можно разглядеть каждую темную ресничку. Она подняла руку, испачканную в угольной пыли, и на секунду замерла, не решаясь дотронуться.

Марк не шевелился. Он внимательно следил за ее пальцами.

Лера осторожно, едва касаясь, положила ладонь на его челюсть и мягко повернула его голову в нужную сторону. Кожа у него была теплой, с едва заметной, жесткой щетиной, которая колола подушечки ее пальцев. От этого простого прикосновения у Леры перехватило дыхание, а по спине пробежала стайка мурашек.

— Вот... так, — севшим голосом прошептала она, быстро убирая руку, словно обожглась. — Идеально.

Она метнулась обратно к мольберту и схватила карандаш.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим, ритмичным шуршанием грифеля по плотной бумаге. Лера забыла про всё на свете. Она изучала лицо Марка так, как никогда не изучала ни один предмет.

Линия скул — резкая, уверенная. Твердый, упрямый подбородок. Чуть изогнутая линия губ, которые сейчас были плотно сжаты. И глаза. Темные, глубокие, в которых всегда пряталась усталость, но сейчас там мерцало что-то совершенно иное.

— Ты не моргаешь, — тихо заметил Марк минут через десять. Его голос в тишине прозвучал низко и бархатно. — Это пугает.

— Я работаю, — не отрываясь от листа, пробормотала Лера. — Не отвлекай художника. Чуть приподними подбородок.

Он послушно выполнил просьбу.

— Знаешь, каково это — сидеть под таким прицельным взглядом? — Марк чуть прищурился. — Я чувствую себя под микроскопом. Ты словно сканируешь меня насквозь.

— В этом и есть суть портрета, — Лера сделала несколько быстрых штрихов, затеняя область шеи. — Художник рисует не нос и глаза. Он рисует то, что за ними.

Карандаш замер. Лера вдруг поняла, что именно она только что нарисовала.

С бумаги на нее смотрел не холодный, идеальный хирург из первых дней их знакомства. На нее смотрел уставший, сильный и невероятно красивый мужчина. Мужчина, который укрывал ее пледом, который клеил ей пластырь на палец и который сейчас послушно сидел в кресле, тратя свой драгоценный вечер на ее дурацкий набросок.

Лера опустила карандаш. Руки слегка дрожали.

— Всё? — спросил Марк, поворачивая к ней голову. — Двадцать минут еще не прошли.

— Да. Всё, — Лера сглотнула, не решаясь показать ему рисунок. Это было слишком откровенно. Слишком похоже на признание.

Марк поднялся с кресла и медленно, с грацией хищника, подошел к мольберту. Он встал у нее за спиной — так близко, что Лера почувствовала тепло его тела сквозь свой свитер.

Он долго смотрел на портрет. В комнате стало невыносимо тихо.

— Я действительно так выгляжу? — наконец хрипло спросил он, не сводя глаз с рисунка.

— Только когда не пытаешься казаться роботом, — тихо ответила Лера, поворачиваясь к нему.

Они оказались лицом к лицу. Между ними оставались жалкие сантиметры. Марк опустил взгляд с ее глаз на ее губы, и Лера увидела, как дернулся его кадык. Воздух стал плотным, тяжелым, наэлектризованным до предела. Желтого скотча больше не было. Их больше ничего не останавливало.

Воздух в гостиной стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать мастихином.

Близость Марка абсолютно дезориентировала. От него пахло свежестью, терпким кедром и чем-то неуловимо мужским, от чего у Леры кружилась голова.

Он смотрел на нее так, словно решал в уме сложнейшую хирургическую задачу. Его взгляд медленно скользнул по ее растрепанным волосам, задержался на пятнышке угольной пыли на щеке и снова опустился к губам.

— Ты невыносима, Валерия, — хрипло, почти шепотом произнес Марк. В его голосе не было злости, только абсолютная, безоговорочная капитуляция.

Он медленно поднял руку. Лера инстинктивно затаила дыхание. Его большой палец невесомо коснулся ее щеки, стирая темный угольный след. Кожа под его прикосновением мгновенно вспыхнула.

— Ты ворвалась в мою квартиру, — продолжил он. Расстояние между ними сократилось до немыслимых миллиметров. — Ты заняла мою кухню, ванную, мой стол. А теперь... теперь ты занимаешь все мои мысли. Даже во время операций. Это непрофессионально.

— Напишешь на меня жалобу участковому? — едва слышно выдохнула Лера. Ее сердце билось где-то в горле, оглушая.

Марк издал тихий, низкий смешок, от которого у нее по спине побежали мурашки.

— Хуже.

Он опустил ладонь с ее щеки на шею, его длинные пальцы зарылись в ее волосы на затылке. И прежде чем Лера успела сделать следующий вдох, он наклонился и поцеловал ее.

Это не было робким, нежным касанием. В этом поцелуе выплеснулись месяцы подавленного раздражения, бессонных ночей, взаимных придирок и того самого искрящегося напряжения, которое сводило их обоих с ума. Он целовал ее уверенно, властно, почти отчаянно — так, словно она была единственным кислородом в его стерильной, правильной жизни.

Лера тихо охнула прямо ему в губы. Она обвила руками его шею, вставая на цыпочки, чтобы быть ближе. Ее перепачканные в угле пальцы скользнули по его идеальной белой футболке, оставляя на ней темные следы, но сейчас Марку, человеку, помешанному на чистоте, было на это абсолютно наплевать. Его вторая рука легла на ее талию, властно притягивая Леру к себе, вжимая в свое тело так крепко, что она чувствовала бешеный ритм его сердца.

Весь мир сузился до размеров этой старой питерской гостиной. До вкуса его губ — с легким оттенком черного кофе — и жара его рук.

Когда они наконец нехотя оторвались друг от друга, чтобы сделать вдох, в комнате было слышно только их прерывистое дыхание.

Марк прижался лбом к ее лбу. Его глаза были темными, зрачки расширены. Он тяжело дышал, всё еще крепко удерживая ее за талию, словно боялся, что она может исчезнуть.

— Жалоба отклонена, — с хриплой усмешкой прошептал он, глядя на ее покрасневшие, припухшие губы.

Лера счастливо рассмеялась, зарываясь лицом в его плечо. Ее руки всё еще покоились на его шее, и она вдруг поняла, что впервые за очень долгое время чувствует себя абсолютно, безоговорочно в безопасности.

Стерильный, холодный мир доктора Лебедева окончательно рухнул. И на его руинах расцвело что-то совершенно потрясающее, яркое и хаотичное.

Среда началась с паники.

Лера проснулась в своей комнате, уставилась в высокий потолок с лепниной и обхватила пылающие щеки ладонями. Вчерашний вечер обрушился на нее лавиной воспоминаний: запах кедра, жар его рук, угольная пыль на белой ткани и тот самый сумасшедший поцелуй, от которого до сих пор дрожали колени.

Она застонала и натянула одеяло на голову.

Как теперь выходить на кухню? Что говорить? «Доброе утро, Марк, отличная погода, кстати, спасибо, что вчера чуть не лишил меня рассудка»?

Часы показывали 6:45. Время, когда доктор Лебедев обычно заканчивал свои утренние ритуалы и пил кофе перед уходом в клинику. Лера глубоко вдохнула, натянула свой безразмерный кардиган поверх пижамной майки и, как перед прыжком в ледяную воду, шагнула в коридор.

На кухне было светло. Идеально чистая столешница, тихо работающий холодильник и... никого.

Лера растерянно моргнула. Она сделала шаг вперед и тут же заметила на столе, ровно на том месте, где раньше проходила граница из желтого скотча, свою синюю кружку. От нее поднимался легкий парок.

Рядом лежал белый лист бумаги, исписанный убористым, нечитаемым врачебным почерком.

Лера подошла ближе, взяла листок и прищурилась, пытаясь расшифровать эти иероглифы.

Валерия,

Меня срочно вызвали на утреннюю пятиминутку, пришлось уйти раньше. Твой кофе в кружке (и не вздумай снова пить растворимую дрянь, я пересчитал пакетики).