Марк закрыл глаза и улыбнулся. Он вспомнил их первые дни в коммуналке. Тогда её утренние концерты вызывали у него глухое раздражение и желание написать жалобу в управляющую компанию. Сейчас этот звук был для него лучшим саундтреком к жизни.

Вода стихла. Дверь ванной приоткрылась, выпустив облако пара, и в коридор высунулась Лера. Волосы были замотаны в полотенце, а глаза сияли смесью паники и восторга.

— Доктор Лебедев! — крикнула она. — Вы всё еще готовы стать законным мужем женщины, которая катастрофически не попадает в ноты?

— Я готов стать мужем женщины, которая заставляет меня улыбаться до того, как я выпил свою первую чашку кофе, — отозвался Марк, разливая эспрессо. — Выходи, твой кофеин готов. У нас ровно два часа до регистрации, и я напоминаю про пункт о чистом платье.

Лера выпорхнула на кухню, на ходу распутывая полотенце.

— Платье висит в чехле. Оно в безопасности. А вот мои нервы — нет.

Она обхватила горячую чашку обеими руками и прижалась к груди Марка. Он был уже наполовину готов — в строгих темных брюках и хрустящей белой рубашке, но без пиджака и галстука, как они и договаривались.

— Дыши, — Марк мягко поцеловал её в макушку. — Никакого симпозиума. Никаких таймингов. Просто мы, пара подписей и возвращение в нашу берлогу.

Регистрация в ЗАГСе прошла словно в ускоренной перемотке. Лера была в простом, летящем белом платье длины миди, которое не сковывало движений, и в белоснежных кедах. Правда, на подошве правого кеда, если присмотреться, можно было заметить крошечное, случайно капнувшее пятнышко синего акрила — Лера решила, что это на удачу.

Марк, глядя на нее в зале бракосочетаний, забыл, как дышать. Когда им предложили обменяться кольцами, его руки, привыкшие сшивать сосуды толщиной с человеческий волос, вдруг едва заметно дрогнули.

Анна Павловна, сидящая в первом ряду в строгом элегантном костюме, незаметно промокала уголки глаз идеально выглаженным кружевным платком. Профессор Громов одобрительно кивал, а Виктория, пришедшая в невероятно стильном брючном костюме, снимала всё на телефон, улыбаясь так искренне, что Лера даже не узнала её с первого взгляда.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнесла регистратор.

Марк не стал дожидаться официального разрешения на поцелуй. Он просто притянул Леру к себе, зарываясь пальцами в её волосы, и поцеловал её так крепко и уверенно, словно подтверждая каждую клятву, произнесенную в тишине их мансарды.

Вечер в их квартире под крышей был похож на ожившую картинку, которую кто-то слегка разбавил здоровым петербургским безумием.

Никакого фарфора и официантов. Прямо над деревянным мольбертом Леры светилась гирлянда из крупных желтых лампочек, отбрасывая теплые блики на паркет. На массивном дубовом столе высились стопки коробок с самой дорогой и вкусной итальянской пиццей, которую только можно было найти в городе.

Анна Павловна, сменив строгие туфли на предложенные Лерой мягкие домашние тапочки, с аппетитом ела пиццу с горгонзолой и оживленно спорила с мамой Леры о преимуществах раннего подъема.

Виктория сидела на краю изумрудного дивана и, смеясь, пыталась доказать профессору Громову, что современная диагностика иногда важнее интуиции старой школы. Громов отмахивался куском пиццы с пепперони и цитировал Пирогова.

Лера и Марк стояли у панорамного окна, чуть в стороне от шумящих гостей. Марк обнимал её со спины, положив подбородок ей на макушку. Лера держала в руке бокал с шампанским и смотрела на отражение их маленького, теплого мира в темном стекле.

— Знаешь, о чем я сейчас жалею? — тихо спросил Марк, глядя на то, как его мать чокается пластиковым стаканчиком с Громовым.

— О том, что мы не заказали суши? — лукаво улыбнулась Лера.

— О том, что у меня не было этой таблицы, — он тихо рассмеялся, и вибрация его смеха отозвалась в её спине. — Я бы хотел внести в неё графу «Идеальный хаос» и поставить там галочку.

Лера развернулась в его руках. Её белое платье слегка помялось, прическа растрепалась, а на щеке играл легкий румянец. Для доктора Лебедева, человека, который когда-то вымерял расстояние между зубными щетками, она была самым совершенным произведением искусства из всех существующих.

— Доктор Лебедев, — прошептала она, глядя в его темные, влюбленные глаза. — Ваша таблица больше не нужна. У нас всё и так работает как часы.

— С легким нарушением ритма, — поправил он, склоняясь к её губам. — Но это тахикардия, которую я не хочу лечить.

В квартире играл тихий джаз, пахло горячим сыром, хвоей и масляными красками. Границы были окончательно стерты, желтый скотч остался лишь забавной байкой для гостей, а впереди у них была целая жизнь — огромная, светлая, словно чистый холст, который им предстояло расписывать только вместе.

Февраль выдался на удивление мягким. Снег, который еще неделю назад укрывал Петербург пушистым белым одеялом, теперь превратился в грязную кашу, а солнце всё чаще пробивалось сквозь серые тучи, обещая скорую весну.

В квартире под мансардной крышей царила та самая уютная, обжитая атмосфера, которая рождается только тогда, когда два человека наконец-то перестают делить территорию и начинают делить жизнь.

На массивном дубовом столе, который они с таким трудом собрали несколько месяцев назад, теперь стоял не только ноутбук Марка с медицинскими справочниками, но и планшет Леры с бесконечными эскизами. Изумрудный диван обзавелся новой горой подушек всех оттенков синего и золотого, а на стенах появились первые картины — не абстрактные, а портреты Марка. В разных ракурсах, с разными выражениями лица, но всегда с той самой едва уловимой полуулыбкой, которую Лера научилась ловить лучше любого фотографа.

Лера сидела на полу перед мольбертом, поджав ноги по-турецки, и сосредоточенно смешивала краски на палитре. В наушниках тихо играл джаз, а за окном шумел город, погруженный в свои повседневные заботы.

Щелчок замка заставил её вздрогнуть. Она сняла один наушник и обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марк входит в прихожую, стряхивая капли дождя с темного пальто.

— Привет, — он подошел к ней, наклонился и поцеловал в макушку, пахнущую масляными красками и ванильным шампунем. — Как мой любимый художник?

— Твой любимый художник пытается нарисовать закат над Невой, но пока получается что-то среднее между пожаром и разлитым борщом, — Лера отложила кисть и потянулась к нему, обнимая за талию. — Как прошел день?

— Три операции, одна консультация, два совещания и бесконечное количество чашек отвратительного больничного кофе, — Марк устало улыбнулся, проводя рукой по её волосам. — Я мечтаю только об одном: принять душ, съесть что-нибудь, что не из автомата, и упасть на наш диван.

— Ужин почти готов, — Лера кивнула в сторону кухни, где на плите тихонько булькал соус. — Паста с морепродуктами. Иди мой руки, доктор Лебедев.

Марк усмехнулся, отпустил её и направился в ванную. Лера проводила его взглядом, чувствуя привычное тепло в груди. Прошел уже месяц с их свадьбы — той самой, с пиццей и кедами, — но она всё ещё не могла до конца поверить, что это всё реально. Что этот человек, который когда-то расчертил их жизнь желтым скотчем, теперь был её мужем.

Она повернулась обратно к мольберту, собираясь сделать ещё пару мазков, когда её взгляд упал на стопку писем и счетов, лежащую на краю стола. Среди обычных конвертов с логотипами коммунальных служб и банков выделялся один — плотный, кремового цвета, с аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

Лера нахмурилась, беря конверт в руки. Обратного адреса не было. Только её имя: "Валерии Скворцовой-Лебедевой".

Она медленно провела пальцем по краю конверта, чувствуя странное, необъяснимое беспокойство. Что-то в этом почерке казалось смутно знакомым, но она не могла понять, откуда.

— Лера, ты идешь? — голос Марка донесся из кухни. — Или мне есть пасту в одиночестве, как в старые добрые времена?