— Знаете, это была моя крайняя мера. Я всё надеялся, что он одумается. Годы и годы попыток заставить его понять. Но некоторые люди упрямы до мозга костей. За десятилетия своей практики я никогда не встречал человека, способного на столь мощное отрицание, как он. Это практически форма искусства. Ваш муж и правда уникален.

Мои глаза округляются от шока. Это всё из-за Адриано?

— Видите ли, усвоенные модели поведения всегда труднее всего сломать. — Носком ботинка он пинает ветку через грязный пол. — Как и навязанные самому себе убеждения. Если дать им достаточно долго гноиться в определенных условиях, идеология затвердевает настолько, что превращается в непробиваемую догму. Даже не осознавая этого, человек поддается узкой, жесткой, категоричной структуре, можно сказать. Он не способен увидеть, что в жизни есть нечто большее, чем просто власть, влияние или деньги. Если это нельзя измерить или подсчитать, другие грани их сферы для них несущественны, бесполезны. Сострадание, тепло, привязанность... Черт возьми, даже гнев и ревность — да любые эмоции, по сути — они могут просто сбросить их, как дерево сбрасывает сухую листву на зиму. Отбросить, устранить, изгнать... пока не останется лишь пустой, замерзший ствол. Так они выживают. Но они не живут. — Бартоломью смотрит на меня, и его глаза наполняются смесью грусти и решимости. — Я очень долго пытался спасти Адриано от такой участи.

— И как мое похищение вписывается в ваш... крестовый поход?

— Как я уже сказал — это крайняя мера. Когда все остальные средства исчерпаны, человек должен столкнуться с невозможным выбором. — Из ниоткуда он достает серебряную ручку и начинает лихорадочно щелкать ею, описывая круги вокруг меня на старом грязном полу. — Честно говоря, я думал, что проблемы в его бизнесе хоть немного его встряхнут. Я бы зачел за победу даже малейший эмоциональный отклик. Но, кроме раздражения из-за постоянной нехватки времени, он не проявил ничего.

Словно спрятанный где-то в комнате метроном, ритмичные щелчки ручки заполняют пространство, пока он наматывает круги вокруг моего кресла. Я вздрагиваю каждый раз, когда теряю его из виду.

— Поэтому я начал повышать ставки. Постепенно. Но эффекта не было, а люди, которых я мог использовать, быстро заканчивались. В смысле, бывшие зэки могут проникнуть лишь в ограниченное число мест, да и возможности их не безграничны, когда речь идет о таком гиганте, как «Руффо Энтерпрайзис». Парень, который поджег ту нефтяную вышку, был туп, как пробка, и напуган до смерти. Вместо того чтобы совершить небольшой поджог, который я ему поручил, он едва не взорвал себя и всех остальных. Он чуть всё не испортил. Я принял все возможные меры, чтобы из-за моих махинаций никто не пострадал. Но, к сожалению, я не могу предотвратить человеческую глупость.

Он останавливается прямо передо мной, и его взгляд встречается с моим, словно он умоляет меня понять. Но понять что? Как я вписываюсь в этот... в этот его безумный план?

— К тому моменту я уже начал терять веру, убедившись, что всё сделанное мной было напрасно. Но потом появились вы. — Щелк... Щелк. Щелк. — И всё же он, конечно, продолжал сопротивляться. Отрицать правду. Поэтому я сменил тактику. А потом просто наблюдал, как он постепенно теряет контроль. Это было прекрасное зрелище.

— Теряет что? Наблюдали за чем?

На лице Бартоломью расцветает маниакальная улыбка. Он возобновляет ходьбу, торопливо обходя мое кресло, всё быстрее и быстрее. Щелчки его ручки учащаются.

— Вам стоило видеть его сегодня утром в моем кабинете. Упрямый, упрямый человек. Он скорее умрет, чем признается в правде, но я заставлю его сказать это. — Щелк. Щелк. Щелк. — Не словами, а действиями. Это будет моим величайшим достижением! И в то же время — моим прощальным подарком.

Не отрывая от него взгляда, я пытаюсь сжаться в комок настолько, насколько позволяют путы. Я просто хочу стать как можно меньше. Моя паника продолжает нарастать. Бартоломью выглядит чересчур возбужденным, его глаза горят слишком ярко. Они почти светятся, пока он неистово щелкает ручкой. По всем признакам, это одержимый человек, и ни одно его слово не имеет смысла.

— Он прибудет с минуты на минуту. Он признает правду! Он осознает, что в этом мире есть нечто, что Адриано Руффо ценит дороже денег, что притягательнее влияния и желаннее власти. То, что он любит больше, чем самого себя.

Щелчки ручки смолкают.

— Вас.

Эти слова бьют сильнее, чем если бы он выпустил мне пулю в упор в голову.

Во рту появляется привкус кислоты, пока я смотрю в безумные, возбужденные глаза Бартоломью. Уже через секунду я отвожу глаза, не в силах вынести сокрушительный груз ложной надежды, светящейся в его глазах. Агония, которая накрывает меня, превосходит даже всепоглощающий страх, державший меня в своих тисках с тех пор, как я очнулась во власти безумца.

Неужели он и правда верит, в своих извращенных фантазиях, что мой муж ворвется сюда и признается мне в вечной любви? И заодно спасет меня от злодея, словно мы попали в любовный роман?

Придет ли за мной Адриано? Скорее всего. Он воспримет это как свой долг, как возможность убедиться, что он не выглядит слабым. В Семье видимость имеет значение. Мой муж позаботится о том, чтобы меня спасли. Вот только к его чувствам это не будет иметь никакого отношения.

— Он придет, — шепчу я, чувствуя, как сердце сжимается в груди. — И, вероятно, он вас убьет. А что касается остального... Можете даже не тратить слова.

Психопатическая ухмылка Бартоломью становится еще шире.

— Похоже, Адриано не единственный, кто живет в отрицании!

— Это не отрицание. Это реальность. — Я опускаю голову и медленно вдыхаю. — Может... я нравлюсь Адриано, по-своему. Или он испытывает... что-то ко мне. Но это не любовь. Я... я не уверена, что он вообще на это способен.

— А как насчет вас? Вы его любите?

Люблю ли? Боюсь, что да. Несмотря на всё, что он сделал... Несмотря на то, кто он есть... Я люблю своего мужа.

— Да.

— Понятно. — Он поднимает ручку, постукивая колпачком по подбородку. — Я не предвидел возможности появления ребенка, но это может сыграть мне на руку. Сможет ли Адриано пережить этот последний удар? То, что его жена носит ребенка от другого мужчины?

Я резко вскидываю голову.

— Ч-что?

— Как это произошло? Вам удалось выскользнуть из-под носа вашей охраны, или вы зачали еще до свадьбы?

Я смотрю на Бартоломью в полном ужасе.

— Как это произошло? — кричу я в ответ. — Спать со своим мужем последние три месяца — очень даже вероятный способ, вам не кажется?

— Ох... Вы знаете, что это он? В джентльменском клубе?

— Да. Я узнала вскоре после нашей свадьбы. Я никогда не изменяла мужу.

Бартоломью усмехается.

— Это и правда довольно забавно. Он считает, что не может иметь детей.

Я таращусь на него.

— Что?

— Это правда. И величайшей мечтой Адриано всегда было то единственное, чего он никогда не мог достичь. Ни за все его деньги, ни за всю его власть. Ребенок. Его ребенок. Знаете, ему поставили диагноз: мужское бесплодие. Чрезвычайно низкое количество сперматозоидов. Довольно шокирующе для того, кто верил, что его влияние может достать что угодно. — Он подходит и приседает передо мной на корточки, и его лицо озаряется игривым выражением. — Мне нравится этот новый поворот. Пора.

Он заталкивает кляп мне обратно в рот прежде, чем я успеваю произнести хоть слово.

— Не волнуйтесь, я никогда не собирался причинять вам вред. Если всё пойдет по плану, вы, голубки, вместе улетите в закат, — радостно говорит он, направляясь к своей спортивной сумке. — Если только Адриано меня не разочарует, конечно. Тогда он умрет.

В горле нарастает мучительный крик, пока я в ужасе наблюдаю, как Бартоломью достает пистолет. И как раз в тот момент, когда снаружи до меня доносится рокот двигателя и хруст гравия под шинами.

Адриано