Заходящее солнце заливает пустынный пейзаж ослепительным багрово-золотым сиянием, пока я паркую машину. Слепящие лучи играют на осколках стекла, оставшихся на нескольких разбросанных кусках старой техники. И в немногочисленных лужах, сохранившихся после утреннего дождя. Десять лет назад этот заброшенный гравийный карьер принадлежал Семье, но Батиста Леоне, не подумав как следует, продал его застройщику, который собирался превратить это место в поле для гольфа. Учитывая количество тел, закопанных в этих холмах, я сделал предложение и выкупил землю обратно, как только узнал об этом. Заплатил почти втридорога, но счел это стоящим вложением, чтобы избавить себя от лишней головной боли. Особенно потому что большая часть этих трупов — моих рук дело.

Выбравшись из машины я вижу одинокий заброшенный трейлер, который когда-то был офисом. Он стоит в западной части участка, на самом краю, в тени близлежащих деревьев, всего в нескольких шагах от того самого места, где я много лет назад наткнулся на Бартоломью. Дверь в строение приоткрыта, и оттуда, словно от маяка, льется луч света.

Этот ублюдок держит там мою малышку Айрис.

Рыхлый гравий скрежещет и хрустит под подошвами моих ботинок, пока я направляюсь к трейлеру, моя «Беретта» заряжена и готова к бою. Лучше бы у меня был нож. Или, может, большая, тяжелая кувалда, черт возьми — что-нибудь, чем можно было бы стереть кости в пыль. Пуля — это слишком чисто. Слишком быстро. Недостаточно для той расплаты, которую я задумал.

Я никогда не сталкивался с предательством. Просто потому что никогда не доверял другому человеку. Но с Бартоломью я утратил бдительность. Рассказал ему то, в чем не признавался ни одной живой душе. И этот сукин сын посмел забрать мою жену!

Всю часовую поездку сюда я представлял, как убью этого чертова ублюдка. Перережу горло чуть выше кадыка и буду смотреть, как он истекает кровью. Переломаю кости, одну за другой, начиная со ступней и двигаясь вверх. Задушу голыми руками, пока свет не погаснет в его глазах. Ни один вариант не казался достаточно удовлетворительным. Ни один не был достаточно мучительным.

Мысли о смерти Барти — вот единственное, что удерживало меня от того, чтобы окончательно не слететь с катушек. Не давало утонуть в волне сокрушительного страха и нарастающей паники, грозящей меня поглотить. Я чувствовал, словно каждый атом моего тела затопило всепоглощающее отчаяние, заставляя меня реветь от ярости. Я разваливаюсь на куски. Расщепляюсь и ломаюсь изнутри.

Никогда в жизни я не испытывал ничего подобного.

Я останавливаюсь у порога и заставляю себя сделать глубокий вдох. То хладнокровие и выдержка, которыми я славился? К черту, всё испарилось. Я едва держу себя в руках, и если мне это вообще удается, то лишь благодаря чистой силе воли.

Прижав ладонь к металлической поверхности, я толкаю дверь и вхожу внутрь.

Как всегда, когда я вхожу в комнату, мои глаза мгновенно находят ее. Словно одно из тех существ, что слишком долго жили в темноте, я тянусь к ней, словно она солнце. Лишь недавно я осознал, что делаю это, но понял, что так происходит уже довольно давно.

Толстое белое одеяло плотно укутывает ее хрупкую фигурку, из-за чего она кажется еще меньше. Еще более хрупкой. Я содрогаюсь, видя ее испуганные, покрасневшие глаза.

Она плакала.

— Ты здесь! Мы ждали.

Я игнорирую этого ублюдка, глядя только на жену. Желание всадить пулю в голову Бартоломью огромно, но я не могу рисковать. Не тогда, когда он стоит прямо за ней. Не тогда, когда в его руке небрежно болтается этот маленький револьвер.

— Ты не ранена? — хриплю я.

Айрис качает головой, и сквозь кляп во рту вырывается приглушенный всхлип. Боже, ей, должно быть, так страшно. Я сжимаю свободную руку в кулак так сильно, что хрустят костяшки.

— Не бойся. Скоро он будет мертв, — рычу я и лишь потом поднимаю глаза на своего заклятого врага. — Освободи мою жену.

— Всегда сразу к делу. Ц-ц-ц, — ухмыляется он. — Полагаю, прежде чем мы перейдем к нашей сегодняшней программе, требуются пояснения.

— Ты тот самый ублюдок-рифмоплет, что угрожал моей жене. Да, я это понял. Я не знаю, как тебе удалось провернуть весь остальной бред, или зачем, и мне, черт возьми, сейчас плевать. Отпусти Айрис. А потом мы вдвоем разберемся с тем, что тебе от меня нужно, потому что совершенно очевидно, что это личное.

— Конечно, это личное! Я обязан тебе жизнью, Адриано. Ты, как никто другой, должен понимать значимость этого. Ты спас мне жизнь, и в обмен я спасу твою.

С недоверием я смотрю на человека, которого считал другом. Барти всегда был немного чокнутым, но я полагал, что большинству психиатров приходится быть такими, чтобы добровольно тратить жизнь на выслушивание чужого дерьма. И все же, каким бы недоверчивым я ни был, я никогда не мог предположить, что за ним стоят все те проблемы в моем бизнесе. Или что он когда-либо станет угрожать жизни женщины. Моей женщины.

— Тогда я был в секундах от того, чтобы пустить себе пулю в лоб, Адриано. — Свободной рукой он указывает себе под подбородок. — Я уже попрощался и был готов прекратить свое существование. Таким, каким оно было. Никаких великих достижений. Никакого наследия. Некому было бы скучать или даже вспомнить меня, когда я уйду. Ничего. Но когда ты вырвал у меня ружье, ты дал мне еще один шанс на жизнь. И я решил использовать этот шанс, чтобы вытащить тебя из царства мертвых. Мне было предначертано стать твоим спасителем, как ты стал моим.

Он совсем спятил.

— Почему бы тебе не отпустить Айрис, — говорю я снова, спокойно. С психами нужно действовать осторожно. — Тогда мы сможем обсудить это твое... предначертанное предназначение. Да?

— А. Всё еще поддерживаешь свой ледяной стоический фасад, я смотрю? — Он снова цокает языком. — Я пытался, Адриано. Я так старался, но ты такой упрямый. Это словно... словно в твоих шестеренках застрял не сдвигаемый гаечный ключ, который не дает тебе принять то, что забота о другом человеке — не самое страшное в мире. Что любить кого-то — это не порок, что признание в этом не делает тебя слабым. И что даже ты способен на высшую жертву. Так что мне придется заставить тебя понять. Заставить сделать этот выбор. — Он радостно улыбается и приставляет пистолет к затылку Айрис. — Твоя жизнь или ее?

Мои глаза находят глаза жены. В ее испуганном взгляде отражаются шок и страх, словно она не знает, каким будет мой выбор. Моя дорогая малышка Айрис. Как будто я когда-нибудь позволил бы причинить ей вред.

— Освободи Айрис, Бартоломью, — говорю я. — Как только она уйдет, можешь делать со мной, что хочешь.

АйрисЕго слова бьют меня в грудь, словно кувалда. Он отдает свою жизнь ради моей. По щекам катятся слезы, пока я не отрываясь смотрю на мужа.

— Вот! — ликующе восклицает безумец. — Легкий выбор, не так ли? Ты ведь мог просто давным-давно признаться, что любишь свою жену, и ничего бы этого не случилось. Хочешь сказать ей это сейчас?

От пристального взгляда Адриано у меня перехватывает дыхание. В нем кружится столько эмоций. Столько всего осталось невысказанным.

— В «Аннексе» это был я. — Его голос звучит так, словно его преследуют призраки. — Тот мужчина, которого ты называешь своим молчаливым гостем. Тот парень, которого ты считаешь хорошим, который делает добрые дела для других людей, его не существует. Это был только я. Безжалостный ублюдок, которому было бы наплевать, сдохнут ли они от голода, корчатся ли от боли или просто отправятся на тот свет. Всё, что я делал, я сделал ради тебя. Ради твоей улыбки. Твоего счастья. Другие люди никогда не имели значения и не будут иметь. Не для меня.

Его ледяные синие глаза вглядываются в мои, слегка прищуриваясь. В уголках углубляются морщинки, словно он улыбается мне. В этой ясной глубине нет и намека на холод. Только тепло. И грусть.

— Я никогда не смог бы стать тем мужчиной, которого ты заслуживаешь, тем, кем ты хотела бы меня видеть, моя малышка Айрис. Поэтому я притворялся. Я хотел узнать, каково это — быть тем человеком, которого ты могла бы полюбить. Пусть даже это была бы лишь крошечная доля того, как сильно люблю тебя я.