На подложке из папиросной бумаги лежит единственный сложенный лист бумаги. Странно. Я разворачиваю его и пробегаю взглядом напечатанный текст, который оказывается копией какого-то договора. Я уже думаю, не попал ли он сюда по ошибке, когда мой взгляд цепляется за указанный адрес. Я прижимаю ладонь ко рту, а сердце взлетает до небес.

Я смотрю на договор купли-продажи здания, которое Адриано Руффо собирался снести. Документ датирован началом этой недели и указывает, что здание, ранее принадлежавшее «Руффо Энтерпрайзис», продано. Сумма и имя покупателя замазаны, но, несмотря на это упущение, у меня нет ни малейших сомнений, кто это может быть.

Я откладываю документ в сторону и тянусь к единственной вещи, оставшейся в коробке. Вырванной странице из ежедневника.

«Можешь перестать переживать за своих соседей.

Злодей в этот раз не получит своего, и их никогда не выселят».

Я не могу сдержать всхлип, читая записку снова. И снова. Глаза щиплет от непролитых слез. Счастливых слез.

Почти два месяца назад я поделилась с моим молчаливым гостем, как грустно было слушать, как миссис Диксон делится воспоминаниями о жизни в нашем районе, пока мы с Эвелин помогали ей упаковывать вещи. Она рассказывала нам прекрасные истории о своей жизни с покойным мужем в той маленькой квартире, а мы втроем сидели в окружении картонных коробок, наполненных ее скромным скарбом. Мое сердце снова разрывалось за нее и за остальных, кого заставляли переезжать, и мне пришлось выйти в коридор, чтобы взять себя в руки. Женщина, теряющая дом, не должна была еще и видеть мои слезы.

Теперь ей не придется.

Мой молчаливый гость выкупил это здание у Руффо.

Адриано

Словно ягненок, которого ведут на заклание, она идет ко мне мелкими, робкими шагами. Длинный шлейф платья тянется по полу. Она похожа на ангела в облаке белоснежного кружева, бредущего сквозь толпу порочных грешников, собравшихся в доме божьем.

Мужчина получше положил бы этому конец. Защитил бы этот чистый цветок, но оставил бы его цвести на воле. Позволил бы ей жить ее простой — и теперь куда более беззаботной — жизнью, в окружении любви и близких. Вдали от той грязи и мерзости, в которых барахтаюсь я. Но я не такой.

Я слишком эгоистичен.

Поэтому я украл ангела с небес. И забираю ее себе.

Назло любым возражениям. А если они у кого-то и возникнут — покоя им не видать.

Я не позволю.

На долю секунды я отрываю взгляд от невесты, лишь чтобы убедиться, что мои люди на позициях и охраняют место проведения церемонии. Охраняют мою будущую жену. Два десятка неприметных, но до зубов вооруженных бойцов рассредоточены по всему собору. Они могут за считаные секунды оказаться у алтаря или в любом другом месте, где может возникнуть опасность. Еще пятнадцать человек дежурят снаружи. Возможно, это перебор, но я не собираюсь рисковать. Особенно после того, как сегодня утром на телефон пришел очередной рифмованный бред.

9:14 Неизвестный:

«Счастливые лица, праздничный звон,

Радостный гул тишину заглушил.

Но улыбки сотрутся, и не увидит никто,

Что близок конец. Час трагедии наступил».

Все мои попытки вычислить этого ублюдка снова провалились. Как и предполагал Барти, это, видимо, кто-то из моих знакомых. Но кто? Кто этот засранец?

Мои люди из охраны Айрис не сталкивались ни с какими проблемами и не замечали ничего подозрительного. Но это не значит, что затишье перед бурей продлится долго. Может, ублюдок уже здесь? Может, это кто-то из Семьи? Хрен его знает. Но в одном я уверен абсолютно. Этот кусок дерьма может быть хоть самим Всевышним, но если он посмеет тронуть хоть волосок на голове моей малышки Айрис, я отправлю этого трусливого ублюдка на тот свет. И это будет очень, очень больно.

Последние аккорды свадебного марша стихают, когда Айрис наконец подходит ко мне. Вуаль из нежного итальянского фатина скрывает ее лицо, но не может скрыть смертельной бледности. Той самой кожи, что пылала после нашего сокрушительного поцелуя прошлой ночью. Поцелуя, которого никогда не должно было случиться. Но я снова попал под ее чары.

Епископ начинает свою долгую, бессвязную речь — разумеется, на итальянском, — ничуть не заботясь о том, что половина присутствующих либо забыла, либо вообще не удосужилась выучить язык предков. Я не обращаю на него ни малейшего внимания, его слова мне совершенно не интересны. Вера — это не то, на что я полагаюсь. Мы с Богом давно не переходим друг другу дорогу. Вместо этого я пожираю взглядом видение передо мной. Женщину в белом, стоящую рядом. И одновременно предаюсь воспоминаниям о том, как она ощущалась в моих объятиях, о вкусе ее губ, о ее прерывистых, тихих стонах.

Я пытался выбросить эти мысли из головы, но это было бесполезно. Столь же бессмысленно, как пытаться забыть то раздражающее чувство в груди. То самое, от которого сердце колотится вдвое быстрее просто от одного прикосновения моих губ к ее.

Я отказываюсь давать этому имя.

Это опасное чувство, сжимающее легкие. Затягивающее меня на дно, словно сокрушительная волна. Оно разрастается внутри меня каждый раз, когда она рядом. Возможно, оно началось как назойливая капель, но теперь превратилось в неудержимое цунами.

Затапливающее меня с головой.

В то мгновение каждое значимое достижение моей жизни: богатство, власть, моя тщательно выстроенная репутация и заслуженное уважение — растворилось в прах. Ничто из этого не имело значения. То, ради чего я пахал десятилетиями, внезапно обесценилось. Остался лишь один по-настоящему важный элемент. Она.

И это совершенно недопустимо. Никто не может иметь надо мной такую власть.

С сегодняшнего дня это безумие закончится. Больше не станет сталкерских выходок или тайных, двуличных встреч. Не нужно будет срочно организовывать катастрофы или благодеяния, лишь бы затянуть мою сладкую дозу обезболивающего на свою орбиту. Во вселенной Адриано Руффо жизнь вернется в нормальное русло.

Голос епископа становится громче, когда он переходит к клятвам. Я ищу взгляд невесты, готовясь дать ответ, но ее глаза опущены и прикованы к мраморному полу собора.

— Sì, lo voglio(пер. с ит. — Да, я согласен).

Лишь когда наступает ее очередь, она наконец смотрит на меня, и ее испуганные янтарные глаза встречаются с моими. Мгновенно то предательское тепло разливается в груди.

— Sì, lo voglio(пер. с ит. — Да, я согласна). — Ее голос едва слышен, когда она соглашается стать моей законной и любимой женой, пока смерть не разлучит нас.

Я лезу в карман и достаю два обручальных кольца. По мнению снобов из коза ностра, не поручить их шаферам — это почти кощунство, но мне, черт возьми, плевать. Сама мысль о том, что какой-то другой мужчина будет стоять рядом, пока я делаю Айрис своей, вызывала во мне убийственную ярость. Я решил, что лучше избежать кровопролития у алтаря, и плюнул на традиции. Да и кого, черт возьми, я бы вообще взял в шаферы?

Кукольное личико Айрис теряет последние краски, когда я надеваю ей на палец массивное платиновое кольцо. Вид этого металла на ее хрупкой руке снова раздувает это чертово, непрошеное чувство. Оно вот-вот вырвется наружу, но я загоняю его глубоко-глубоко. Запираю на замок.

Дрожащей рукой она берет кольцо, предназначенное для меня. Ей требуется несколько попыток, прежде чем она успешно надевает парное кольцо мне на палец.

— Vi dichiaro uniti in matrimonio. — Епископ объявляет нас мужем и женой. — Можете поцеловать невесту.

В глазах Айрис вспыхивает дикий ужас, когда я кладу ладонь ей на поясницу. Она похожа на испуганного, заблудившегося ягненка, который трясется от одной мысли о поцелуе со мной. Полная противоположность тому, как она выглядела и вела себя прошлой ночью. Но, разумеется, она понятия не имела, что это был я. И никогда не узнает. Вчерашний поцелуй канет в Лету, точно так же, как тот, в ночном клубе. Станет незначительным. Забытым. Я должен убедиться, что ничего подобного больше никогда не повторится.