Я не сразу понимаю.

— Кого? — переспрашиваю.

— Родителей, — спокойно отвечает он.

Я горько хмыкаю.

— Хороший вопрос, — выдыхаю, смотрю, как ветер собирает белые барашки на воде. — Раньше думала, что да. Сейчас… — пожимаю плечами. Наверное, люблю. Просто… по-другому уже.

Я поворачиваюсь к Марку.

— А ты своих?

Он молчит. Смотрит вперёд. Челюсть сжимается. Я уже думаю, что он как обычно уйдёт от ответа.

Но он вдруг говорит:

— Мать — да, — его голос становится глубже. — Она была единственным нормальным человеком в доме.

Я чуть подаюсь вперёд.

— Была? — переспрашиваю.

— Умерла, — коротко отрезает Марк.

Я жду. Он молчит.

— Сколько тебе было? — спрашиваю осторожно.

— Пятнадцать, — отвечает.

Я опускаю взгляд. Чёрт. Наверное, наступила на мозоль.

— А отец? — спрашиваю тихо.

Он усмехается. Коротко. Без радости.

— Отец… — делает паузу. — считал, что эмоции это лишнее.

Я невольно морщусь.

— В смысле?

Марк наконец поворачивает голову ко мне.

— В прямом, — продолжает он. — Ошибся — получил. Проявил слабость — получил. Не справился — ещё раз получил.

Я сглатываю.

— Жёстко, — выдыхаю.

— Эффективно, — спокойно отвечает он.

И в этом «эффективно» столько… всего, что у меня внутри что-то сжимается. На мои жалобы он так же отвечал. Эффективно.

— Я считаю, что родители не должны так воспитывать детей, — выговариваю я сердито. — То, что делал твой отец, сделало тебя жёстким человеком, который привык ломать других.

Марк молчит. Мрачнеет. Выглядит как грозовая туча.

— Не только, — отвечает он наконец. — Я просто понял, что или ты, или тебя. И решил никому не оставлять шанса.

Меня пробирает холодок.

— И что произошло? — спрашиваю.

Марк снова молчит слишком долго. Будто не хочет отвечать или раздумывает, стоит ли. Я уже думаю, что он не скажет.

— Я однажды решил, что могу по-другому, — ровно говорит он. — По-человечески. Без давления. Без… этих методов.

Я задерживаю дыхание.

— И?

Он усмехается. На этот раз холоднее.

— Ошибся. Доверился партнёру, — говорит он. — Не проверил. Потерял деньги. Контроль. Время.

Он смотрит прямо перед собой.

— Я тогда в отцовском бизнесе работал, — добавляет он. — Отец не пережил моего провала. Сердце остановилось.

Тишина падает между нами тяжёлым пластом. Я не знаю, что сказать. Любые слова будут лишними. Просто сижу рядом.

— С тех пор, — говорит он тихо, — я не доверяю людям, а когда воюю, бью первым.

Я киваю. Чёрт. Так вот почему Марк такой, какой есть. И это плохо, потому что вместо злости появляется тепло. Я не должна испытывать к нему ни сочувствия, ни тепла, ни доверия. Но это появляется само из-за этих его внезапных откровений.

Мне хочется подсесть к нему ближе. И я придвигаюсь. Касаюсь своим его бока. Допиваю остывший кофе. Мы просто молчим. А потом Марк берёт меня за руку, сплетает наши пальцы.

И я не отдёргиваю руку, потому что он сейчас настоящий.

— Знаешь, — говорю тихо, — ты сейчас впервые не выглядишь как человек, который всё контролирует.

Он усмехается.

— Ошибаешься, — отвечает. — Я просто сейчас не контролирую.

Он поворачивает голову и долго смотрит на меня. Взгляд не жадный, как раньше, а проникающий, будто в душу заглядывает. Дыхание сбивается. И я впервые ловлю себя на желании. Я хочу, чтобы он сейчас меня поцеловал. Не потому что нервы, не потому что мне тепла не хватает, а потому что мы сейчас на одной волне.

Но Марк не двигается. И тогда я целую его сама. Медленно, нежно. Он замирает на мгновение, будто удивился, а потом отвечает. И без жадности, аккуратно.

Когда мы отстраняемся, Марк смотрит на меня теплее.

— Поехали домой, — говорит спокойно. — Хантер по тебе наверняка соскучился.

Я киваю. Мы идём в машину. И когда Марк заводит двигатель, я вдруг понимаю, что это подходящий момент, чтобы кое о чём попросить. Кажется, сейчас он не откажет.

Юлиана

Я пристёгиваюсь и поворачиваюсь к нему.

— Я хотела… попросить, — выговариваю, и сама слышу, как это непривычно звучит. — Я не хочу просто сидеть в доме, — продолжаю уже ровнее. — Ждать, пока ты решаешь мою жизнь.

Он молча бросает на меня взгляд, рулит к трассе. Ждёт.

— Я хочу работать, — выговариваю уже твёрдо.

Слова повисают между нами. Тяжёлые. Честные.

Марк некоторое молчит, взвешивает. Как он обычно делает.

— Где? — наконец спрашивает спокойно.

Я теряюсь на секунду.

— Ну… не знаю, — честно. — У тебя. Или сама. Не важно. Мне нужно что-то своё.

Он чуть прищуривается.

— «Не важно» — не подходит, — говорит ровно. — В моём мире либо ты внутри системы, либо снаружи. Полутонов нет.

Я сжимаю губы.

— Тогда внутри, — отвечаю, почти не думая.

Он смотрит ещё пару секунд.

— Это не игрушка, Юлиана, — произносит тихо. — Ко мне в бизнес не приходят на «попробую и посмотрю».

— Я настроена серьёзно, — отрезаю.

Марк чуть наклоняет голову, будто что-то для себя решает.

— Мы вернёмся к этому, — произносит он наконец. — Не сегодня.

Я выдыхаю. Не отказ. Но и не «да». Я киваю.

— Хорошо, — говорю просто и только потом осознаю, что я не попросила, а заявила требование. И он это принял.

Дорога обратно проходит так же тихо, как и туда. Но это уже другая тишина. Не напряжённая, не колючая. Мне комфортно молчать в машине с Марком.

Я сижу, смотрю в окно, но ловлю себя на том, что не думаю ни о Ковалёве, ни об отце. Я думаю о Марке. О том, как он говорил. Как замолкал. Он не пытался казаться лучше, чем есть. Не играл. Говорил без прикрас.

Мы возвращаемся уже в темноте. Когда мы заезжаем во двор, из окон дома льётся тёплый жёлтый приветливый свет.

Марк открывает мне дверь, я выхожу из машины и сразу слышу знакомый лай.

— Хантер, — выдыхаю.

Владимири открывает дверь, и пёсель вылетает из дома, как пуля. Мчится ко мне, врезается, едва не сбивая с ног, скулит, виляет хвостом так, что ещё немного, у него позвоночник оторвётся.

— Я тоже скучала, — смеюсь, приседая и обнимая его за шею.

Он лижет мне лицо, руки, вырывается, делает круг, принимается носится вокруг как дикий.

Я поднимаюсь и чувствую взгляд. Марк стоит чуть в стороне и просто смотрит. Во взгляде нет привычного контроля. Там мягкая уверенность, от которой внутри становится жарче.

— Пойдём, — говорит он спокойно.

Мы заходим в дом. Тишина. Тёплый свет. Запах ужина из кухни. Я снимаю кроссовки, машинально тянусь к вешалке, но Марк успевает до меня, аккуратно забирает у меня ветровку и вешает её сам.

Без слов. Это мелочь, но она удивительно цепляет. Теперь цепляет. Раньше Марк тоже вёл себя галантно, но все действия я воспринимала в штыки.

Я прохожу в гостиную. Хантер тут же падает рядом на ковёр, тяжело дышит, бьёт по полу хвостом, довольный.

Я опускаюсь на диван. Откидываюсь на спинку и понимаю, насколько устала. И физически, и эмоционально. Просто выжата.

Марк подходит следом. Останавливается рядом.

— Есть будешь? — спрашивает.

Я качаю головой.

— Не сейчас.

Он кивает. Садится рядом. Не вплотную. Но достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло. Я ловлю себя на удивлении, что меня это не раздражает.

Я закрываю глаза на секунду.

— Спасибо, — говорю неожиданно для самой себя.

— Я уже говорил, — наконец произносит он, — мне не нужно разрешение, чтобы решать твои проблемы.

Я усмехаюсь.

— Это я заметила.

Я поджимаю ноги, поворачиваюсь к нему чуть больше. Наши плечи почти соприкасаются.

Хантер подползает ближе.

— Он уже решил, что ты его человек, — замечает Марк.

— У него хороший вкус, — я улыбаюсь.

— С этим не поспоришь, — рокочет Марк, обнимая меня за плечи.

Я глажу Хантера и ощущаю, что мне нравится вот так сидеть в гостиной. В своей жизни я никогда не испытывала ничего подобного. Ни с родителями, ни тем более с женихом. Я будто всегда была сама по себе. А сейчас осознаю, что я не одна, нас двое. И Хантер.