Я ускоряюсь.

— Остановись, — его голос уже совсем рядом.

Я не останавливаюсь и вдруг ощущаю его ладонь на запястье. Рывок, и я прижата к его телу. Лапища ложится мне на плечи, прижимает к груди. Тепло. Надёжно.

— Отпустите! — выкрикиваю и дёргаюсь изо всех сил, пытаясь освободиться. Слёзы душат. — Отпустите меня!

— Нет, — его спокойный голос звучит над ухом.

Я пытаюсь вырваться, толкаю его в грудь. Раз. Второй. Он не сдвигается. Как каменный. Только сильнее прижимает к себе.

— Не трогайте меня! — рычу.

— Перестань, — произносит он.

— Идите к чёрту!

Слёзы текут в три ручья, и это самое унизительное. Я снова толкаю его. Пытаюсь вырваться.

Я упираюсь ладонями ему в грудь, но оттолкнуться сил не хватает.

— Отпустите… — выдыхаю.

Он не отпускает. Обнимает и держит так, что не вырваться.

— Нет, — тихо говорит он.

И в этом «нет» нет ни злости, ни давления. Только факт. Я бью его по плечу.

Слабо. Сильно не получается. Ничего не получается. Я сдаюсь. Опускаю голову ему на грудь. И я плачу. Неприлично. По-настоящему.

Он не говорит ничего. Даёт мне выпустить эмоции. И молчит, словно чувствует, что сейчас любые слова лишние.

Я всхлипываю, цепляюсь пальцами за его рубашку. Чёрт. Как же мне сейчас больно.

— Они… — выдыхаю сквозь слёзы. — Они меня просто…

Не получается сказать. Он чуть сжимает объятие, ладонь проходит по спине между лопаток. Не опускается ниже. Просто гладит.

— Я знаю, — говорит он над ухом.

— Я ничего не могу сделать… — выдавливаю, всхлипывая.

— Я могу, — говорит он.

Я замираю. Потом стираю слёзы. Дыхание прерывается.

— Да? — шепчу и снова злюсь. — За цену! Я помню.

— Перестать со мной воевать, — вдруг говорит Марк и поднимает мою голову за подбородок. Аккуратно.

Я выворачиваюсь, не хочу показывать зарёванного лица.

— Это и есть цена? — спрашиваю хрипло.

— Да, — отвечает он, звучит честно.

— И что это значит? — я не поднимаю голову, так и смотрю в пол, не отстраняюсь.

Его хватка слабеет, но рука так и остаётся у мне на плечах.

— Это значит, — говорит он ровно, — что ты перестаёшь воспринимать меня как врага.

Я фыркаю сквозь остатки слёз.

— Сложно, знаете ли.

— Знаю, — бархатно рокочет Марк. — Поэтому не прошу невозможного. Будь в моей команде.

Сердце делает неуверенный толчок.

— Команда? — повторяю тихо и всё-таки смотрю на него.

Марк совершенно спокоен. Серьёзен. Ни насмешки, ни надменности в глазах.

— Да, — кивает. — Перестань цапаться со мной, спрячь иголки, играй вместе со мной.

Я опускаю взгляд. Пальцы дрожат. Чёрт.

— И всё? — спрашиваю глухо. — Никаких… дополнительных условий?

— Нет, — звучит всё так же ровно. — Мне не нужна покорная кукла. Мне нужна личность. На моей стороне.

Дышать вдруг становится немного легче.

— И вы правда… — я запинаюсь, — поможете?

— Да, — серьёзно отвечает Марк.

Мне трудно в это поверить. Такие, как он, ничего просто так не делают.

— Зачем вам это? — спрашиваю с подозрением.

Марк смотрит мне в глаза так, будто думает, говорить или нет.

— Потому что я могу, — отвечает он.

Уклоняется, конечно же.

Я отстраняюсь, и он отпускает. Провожу ладонями по лицу. Слёзы высыхают. Внутри появляется усталая пустота. Словно ядерная зима после взрыва. Но то, что Марк всё ещё рядом, почему-то приятно.

— Ты дрожишь, — вдруг говорит он.

Я забываю вдохнуть. Он берёт меня за руку. На этот раз мягко.

— Пойдём, — говорит он и поднимает уголки губ.

— Куда? — голос звучит глухо, словно не мой.

— Тебе нужно прийти в себя, — произносит он и ведёт меня наверх.

Марк

Юлиана смотрит на меня удивлённо. Веки припухли, глаза красные, губы искусаны. Красивая до безумия даже в таком состоянии.

— Мне не… — начинает она.

— Надо, — обрываю я и добавляю бархатисто: — Я помогу тебе. Идём.

Я беру её за руку и веду к лестнице. На второй этаж. Она не сопротивляется. По ней видно, насколько использование родителями её подкосило. Она сейчас как человек, у которого не осталось опоры под ногами.

Я — такая опора. Но до понимания этого Юлиане далеко.

Я завожу её в супружескую спальню. Пахнет ею. Пахнет женщиной, от тепла которой по коже бегут мурашки. Давненько я тут не был. Стоит вспомнить наши первые ночи, в штанах тяжелеет. Чёрт.

Тело реагирует первее головы. Но так есть с того самого момента, когда я впервые увидел её у Ковалёва. Как приворожила.

Я провожаю Юлиану в ванную, включаю воду, набираю ванну. Лью пену, и вода начинает покрываться белыми облачками.

— Раздевайся, — приказываю Юлиане.

Она не двигается. Я подхожу сам.

— Ванна с пеной расслабит тебя, Юль, — говорю мягче. — Но для этого надо снять одежду.

Я тянусь к пуговице и расстёгиваю. Юлиана позволяет. Смотрит на меня, глазищи круглые, зрачки во всю радужку.

Нет, я это делаю не ради секса, ей и правда надо прийти в себя. Но чёрт, когда я стягиваю рубашку, вижу ключицы, гладкую кожу на шее, симпатичный светлый кружевной лифчик, мужчина во мне снова напоминает о себе.

Я раздеваю Юлиану полностью без единого лишнего движения. не смотрю на её тело. Мне стоит усилий не опускать взгляд, хотя периферическое зрение всё равно отмечает изгиб талии, соблазнительные бёдра.

Злит. Раздражает.

Она не заслужила такого контроля надо мной. Я не должен её хотеть. Не должен хотеть настолько сильно.

И всё же жар прокатывается по коже, когда я подаю ей руку, чтобы переступила через бортик, и помогаю усесться в воде.

Юлиана сразу подтягивает колени, обхватывает их руками. Выглядит как нахохлившийся воробей.

Я переключаю воду на лейку душа, поливаю её волосы. У неё мягкие светлые локоны, которые мгновенно напитываются водой и темнеют до цвета осенней листвы. Я наливаю шампунь, размыливаю, массирую её голову.

— Зачем? — хрипло выдавливает она, не глядя на меня.

— Зачем что? — переспрашиваю.

— Зачем вы это делаете? — поясняет она.

— А лучше было оставить тебя один на один со всей этой ситуацией? — я беру душ, смываю пену, поливаю плечи Юлианы. Она всё ещё дрожит. — Что удивительного в том, что твой муж о тебе позаботится?

Опускаю в воду мочалку, наливаю на неё гель для душа. Возбуждение не уходит. Жжётся под кожей. Тяжелеет внизу живота. Я скучал по прикосновениям, по её запаху. По взгляду. Дыханию. Но сейчас я не мужчина. Я человек, который должен помочь вернуть Юлиане ощущение безопасности.

Мочалка мягко скользит по её шее, ключицам, плечам.

— Поднимайся, спинку потру, — говорю чуть шутливо, чтобы сбавить градус собственного напряжения, но голос выходит хриплым.

Юлиана встаёт. Поворачивается спиной. Я скольжу мочалкой вдоль позвоночника, по рёбрам, талии, залезаю на ягодицы. Ничего лишнего. Ничего, что нельзя объяснить заботой. Только внутри сам не верю ни одному своему оправданию. Крыша едет от женского тела под руками.

Я ни на одну женщину так не реагировал. Как мальчишка, чёрт. Бред.

Я поднимаю душ, смываю гель, и Юлиана вдруг поворачивается, смотрит на меня усталым, полным тоски взглядом.

— Поцелуй меня, — говорит тихо, будто сама не верит, что произносит это.

Я замираю. Чёрт.

— Юлиана, — голос хрипнет. — Ты сейчас не в том состоянии.

Говорю, сам понимая, что хочу впиться в её губы так, что мысли останавливаются. Ширинка вот-вот лопнет.

— Что, слишком личное для тебя? — вдруг с обидой спрашивает она и собирается отвернуться.

Но я перехватываю уже не думая.

— Не личное, — отвечаю, притягивая её к себе. — Ты не понимаешь, что говоришь.

Она не отвечает, смотрит на меня своими огромными глазищами, и тут до меня доходит. Я идиот.

Я прижимаю её к себе крепче и целую. Даю ей то, что нужно сейчас больше всего — тепло и нежность. Возможность почувствовать, что я на её стороне.