— О, и ты, конечно, знаешь, кто мне нужен? — она шагнула ко мне, и теперь наши лица были так близко, что я чувствовал тепло ее дыхания, смешанное с запахом ее духов — что-то цветочное. Губы девушки кривились в обиде. — Ты, Лекс? Ты, который поцеловал меня на моем восемнадцатилетии, а потом сказал, что это была ошибка? Ты, который потом бегал за каждой юбкой в городе, лишь бы я не посмотрела на тебя не как на друга? Я тебе была не нужна, ты ясно дал мне это понять, зато теперь я нужна Дэну!

Ее слова ударили меня пощечиной, и я замер, чувствуя прогорклый вкус во рту от удивления и разъедающей ярости.

Не нужна? Она правда так думала? После всех тех ночей, когда я держал ее за руку, пока она плакала из-за своего отчима, прибегая в дом моей семьи из-за ссоры родителей?

После того, как я готов был отдать все ради нее, потому что понимал, что она — единственная, кто заставляет мое сердце биться быстрее в этом хмуром городе, а может и мире?

Реальность обожгла меня, потому что я не мог ей сказать ни тогда, ни сейчас. Я не имел права портить ее жизнь.

— Не нужна? — мой голос был хриплым, почти рычащим от гнева и беспомощности, я шагнул к ней, обхватывая ее лицо ладонями. Ее кожа была горячей, мягкой, и я почувствовал, как Ами задрожала под моими пальцами. Ее глаза расширились, но она не отстранилась, она доверчиво стояла рядом и в ее глазах при взгляде на меня не было ни капли того страха, что она показывала при разговоре об этом Дэне. И это было последней гранью. — Ты даже не представляешь, что ты для меня значишь, Ами.

Я наклонился и поцеловал ее — не так, как на ее восемнадцатилетии, когда это было импульсивно и неловко, а жадно, отчаянно, будто я пытался вложить в этот поцелуй все, что не мог сказать словами.

Ее губы были мягкими, податливыми, и я почувствовал, как она отвечает, сначала неуверенно, а потом с той же страстью, которая сгорала во мне. Мои руки скользнули по талии девушки, притягивая ее ближе, и я ощутил, как ее тело прижимается ко мне в ответном движении, горячее и податливое.

На секунду оторвавшись от ее губ, я скользнул ими на ее шею, целовал нежную кожу, проводя губами по ключице, чувствуя, как ее пульс бьется под моими губами, и девушка тихо застонала, от чего у меня снесло последние остатки разума.

— Лекс… — голос ее был хриплым, он был почти мольбой для меня, и я с радостью откликнулся на этот зов. Положил ладони на изгибы ее бедер и подхватил, одним движением поднимая и усаживая на подоконник балкона, моментально вставая меж ее разведенных ног.

Платье Ами задралось, обнажая ноги, и мои пальцы скользнули от талии к бедрам, по ее коже, горячей и шелковистой, лаская каждый изгиб.

Она выгнулась навстречу мне, ее дыхание стало прерывистым, и я с бесшабашным удовольствием ощутил, как ее пальцы впиваются в мои плечи, сжимая ткань моей рубашки под расстегнутой курткой.

Ее руки запутались в моих волосах, слегка потянув, и я не сдержал низкий стон, когда ее ногти скользнули по моей шее.

Я целовал Ами все более глубоко, жадно, мои руки скользнули под край ее платья, исследуя, лаская, пока она не издала еще один низкий, протяжный стон, который заставил мое сердце замереть от восторга.

Чувствуя, как ее бедра прижимаются к моим, поцеловал ее снова, впиваясь в ее губы с такой силой, что на секунду, буквально на миг забыл, где мы, что стоит между нами. Мои пальцы пробрались выше, под ткань платья, касаясь ее белья, пробегая пальцами по кружевам, которые она обожала носить, и девушка задрожала в моих руках, выгибаясь, прижимаясь ко мне, ее дыхание стало горячим и неровным.

Я хотел ее — всей своей кожей, каждым нервом, каждым своим бешеным ударом сердца. Но хотел не просто взять ее тело, я безумно желал сказать Ами, что она — единственная для меня, с того самого поцелуя пару лет назад, что я никогда не переставал думать о ней, даже когда яростно пытался забыть.

Но потом реальность вернулась и ударила меня под дых, окатила ледяной водой мое сознание, заставляя замереть и одеревенеть под нежными касаниями стонущей в моих руках самой желанной девушки в мире.

Я вспомнил, что уезжаю в Сан-Диего. И это не сиюминутное желание, а мой личный выбор, моя личная ответственность, моя, и Ами не имеет к этому никакого отношения. Я буду полным мудаком, если втяну ее в этот хаос.

Отшатнулся, будто обжегшись, и отступил назад, в тень балкона. Мое дыхание было тяжелым, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Ами сидела на подоконнике, смотрела на меня с растерянной поволокой в глазах, ее губы были припухшими, волосы растрепанными, платье задралось до неприличия, обнажая бедра.

Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась, в это мгновение она была прекрасна той красотой которую хочется впитать в свою кровь, с которой хочется просыпаться и засыпать.

И я ненавидел себя за то, что сейчас сделаю с ней. Снова.

— Это была ошибка, — сказал я, и мой голос звучал глухо, слышал его будто издалека, не мог я говорить это и все же говорил. — Я просто… потерял контроль. Мне жаль. Это ничего не значит.

Ами замерла, ее глаза расширились, и на секунду мне показалось, что она сейчас ударит меня. Но вместо этого она пораженно прошептала:

— Да ты издеваешься…

Я стиснул зубы, почувствовав себя самым большим идиотом на этой планете. Ее глаза наполнились слезами, я чертыхнулся и закрыл свои глаза на мгновение, но сразу открыл, когда девушка сползла с подоконника, поправляя платье непослушными руками.

— Пошел ты к черту, Лекс Холтер! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на рыдания. — Убирайся!

Я хотел сказать что-то, объяснить, но слова умерли у меня еще на языке. Нечего говорить. Развернулся и вышел, чеканя шаг, каждый стук моих ботинок по деревянному полу отдавался в моей груди выстрелом.

Я оставил ее там, на балконе, в слезах, в руках этого урода, и я знал, что этот момент будет преследовать меня всю жизнь.

Ами

Я сидела за кухонным столом, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем, и смотрела, как Мира расхаживает по моей крошечной квартире-студии с энергией, которой хватило бы на небольшой ураган.

Ее рыжие волосы, стянутые в высокий конский хвост, подпрыгивали в такт шагам, а зеленые глаза недовольно косились на меня.

За окном Чикаго утопал в ноябрьской серости, и холодный ветер завывал так, что стекла в рамах слегка дрожали под его напором. Сейчас уже не выйдешь на улицу без хорошей куртки или пальто, наш город славился ледяными ветрами, особенно зимой, дующими с озера Мичиган.

Плотнее запахнула свой серый кардиган, хотя в комнате было тепло, отопление работало на максимум — озноб шел откуда-то изнутри вместе с изжогой только от одной мысли, чтобы согласится на авантюру подруги.

— Ами, я серьезно, ты должна пойти, — Мира наконец остановилась посреди моей студии, уперла руки в бока, посмотрев на меня с таким видом, будто я отказывалась от билета на Бродвей. — Это просто кофе. Мы пойдем и расслабимся! С Лексом. — Она выделила его имя, словно оно было волшебным заклинанием, способным растопить мой скептицизм, вот только оно имело обратный эффект.

Я закатила глаза и сделала глоток чая. Лекс.

Лекс Холтер, который пару дней назад вернулся в Чикаго после трех лет молчания, будто его и не было, молчания этого, ссоры не было, ничего не было. Тот самый Лекс, который был моим лучшим другом, моим защитником, моим… чем-то большим (глупо звучит, но мне так хотелось думать однажды) пока он не исчез, оставив меня без объяснений. И вот, теперь он здесь, в нашем городе, и, судя по словам Миры, хочет просто встретиться, как будто мы старые приятели, которые могут поболтать о погоде и выпить кофейку.

— Мира, я не понимаю, зачем мне это, — старалась держать голос ровным, хотя внутри все бурлило от негодования. — Он уехал, просто ушел в закат, как сказали бы в плохой драме. Без объяснений. А теперь вернулся и думает, мы просто сядем и будем пить кофе, как будто ничего не было? — Мой голос дрогнул, и я тут же пожалела, что выдала свои эмоции. Мира, конечно, это заметила. Не то, чтобы она не знала мои чувства, Мира знала все обо мне, она моя лучшая подруга, также как и Лекс… был.