— У вас что-то случилось, Эмилия? — немного помолчав, спросил молодой мужчина.

— Не то чтобы. Мистер Саммерфорд, я хотела…

— Генри, прошу вас.

Эмилия сбилась с ритма. Насколько она помнила правила этикета, только дама может предложить мужчине называть друг друга по имени, а не наоборот. Она ничего подобного Генри не предлагала.

Но ведь в уме она уже давно звала его «Генри»…

— Так вот, — встряхнулась Эмилия, решив никак не комментировать это замечание, — я хотела встретиться с вами, поскольку вы единственный знакомый мне человек, который близко знал мою тётю. Я подумала, что если мне предстоит унаследовать дело её жизни, но я, по крайней мере, должна лучше знать, какой она была.

Генри Саммерфорд косо взглянул на неё, но ничего не сказал.

— То есть я понимаю, что она была выдающейся женщиной, — заторопилась Эмилия, — что она была талантливой… и популярной… что к её мнению прислушивались даже ещё более титулованные особы, и что даже сама её величество…

— Оставим пока её величество, — не слишком вежливо перебил Генри. — Эмилия, вы сейчас говорите серьёзно?

— Да!

— То есть вы действительно хотите унаследовать не только деньги леди Саммерфорд, но и дело её жизни? То, чем она занималась?

— Ну… да.

— Хотите ездить по сиротским приютам, утешать страждущих, дарить милость женщинам с самого городского дна, лично общаться не только с лордами и леди, но и с нищими, воровками, проститутками? Покрывать, пристраивать в семьи, обучать и выпускать в люди незаконнорожденных детей, выхаживать у себя в доме брошенных младенцев? Курировать ремесленные школы для женщин низших сословий, выслушивать тайные признания женщин из высших сословий, которые несчастливы в своей семейной жизни, но ничего не могут с этим поделать? Утешать, обнимать, привечать тех, кому некуда пойти, а наглецов ставить на место? Быть несгибаемой, быть как скала, за которой могут укрыться сотни несчастных? Вы этого хотите?

Эмилия хватила ртом жаркий воздух, но ответить ничего не смогла. Сердце, только что стучавшее так взволнованно и громко, забилось медленно и нерешительно, спустившись куда-то в желудок.

— Беда не в том, что вы не знали леди Саммерфорд, — сказал Генри, продолжая искоса разглядывать её, — беда в том, что леди Саммерфорд совсем не знала вас. При всём своём огромном практическом опыте она была идеалисткой.

Эмилия попыталась глубоко вздохнуть — не получилось.

— Вы уже говорили мне это, — кое-как вытолкнула она из себя, — говорили, что тётя Миллисента считала меня совсем другим человеком. И если бы она знала, какая я на самом деле…

— А какая вы? — спросил Генри.

Эмилия широко распахнула глаза. Ей показалось, что она ослышалась.

Генри остановился и посмотрел на неё в упор.

— Расскажите мне о себе, Эмилия. Расскажите мне о своих родителях. О том, как вы жили все эти годы. Расскажите, о чём вы мечтали до того самого дня, когда узнали о смерти вашей лондонской тётушки. Расскажите о том, что думаете, чего боитесь. Я могу быть очень внимательным слушателем.

— Но вам же, — Эмилия почувствовала, как её и без того распаренное лицо заливает новый слой краски, — вам же не интересно?

— Мне интересно, — ответил мистер Саммерфорд. И Эмилия вдруг поняла, что он сказал это не из вежливости. Ему действительно было интересно.

И пока они прогуливались взад-вперёд по тихой улочке, застроенной жилыми коттеджами, она рассказала ему почти всё, что помнила о своём детстве. Не в подробностях — потому что подробностями своей жизни она делилась даже с Джин, но в тех мелких и казалось бы незначимых деталях, которые всплывают в памяти, только когда мы с горечью в сердце вспоминаем родных и навеки ушедших людей.

Эмилия рассказала о своей матери — красавице, особе доброй, но немного взбалмошной, которая то заваливала дочку подарками, то принималась кричать за любую провинность. Мать любила наряжаться, флиртовать и не пропустила ни один танцевальный вечер в Вайтберри, а ещё она всегда презрительно фыркала, когда кто-то в её присутствии упоминал леди Саммерфорд. Мать не любила свою двоюродную сестру и, наверное, завидовала ей. Ведь она тоже была красива, очаровательна, нравилась мужчинам, но увы: она вышла замуж не за лорда, а за отца Эмилии, который не мог ей дать ни настоящей светской жизни, ни богатства.

Эмилия рассказала о своём отце: добром, кротком и глубоко порядочном человеке. Он не был и вполовину так хорош, как его прекрасная собой жена, зато он всегда улыбался и был неизменно вежлив со всеми вокруг. Эмилия помнила его коричневый шерстяной халат с атласными лацканами, к которым ей нравилось прижиматься щекой, когда она была совсем малышкой и отец брал её на руки. Отец никогда не вмешивался в отношения своей жены с её кузиной, хотя и знал, что леди Саммерфорд регулярно присылает ей существенную денежную помощь, которую мать Эмилии принимает с видом человека, имеющего полное право на подобную поддержку. В конце концов, содержание Земляничных Колокольчиков стоило больше, чем мог позволить себе скромный служащий, поэтому мягкий отец никогда не протестовал против этого странного обычая.

Родители Эмилии не были идеальными, безупречными людьми. У них имелись свои слабости. Но они были её семьёй и любили её, как умели, и она любила их, пока не потеряла.

Сейчас, рассказывая об этом, Эмилия чувствовала себя так, будто вскрывала ножом консервную банку с воспоминаниями, только этой банкой было её сердце. Она должна была бы чувствовать страшную боль — ведь именно глубокое горе от потери обоих родителей погрузило её в ту неизлечимую, как ей казалось, меланхолию, в тёмных глубинах которой она провела десять лет. Но… то ли присутствие спокойно-сочувственного Генри Саммерфорда так на неё подействовало, то ли от времени рана действительно затянулась, но Эмилия обнаружила, что может говорить о своём детстве с тихой грустью человека, для которого вся тяжесть прошлого осталась далеко позади. Она не плакала, не тряслась, не пыталась лишиться чувств. Рана была вскрыта и очищена, воспоминания выпущены на волю, а сердце продолжило биться ровно и сильно — оказывается, оно давно исцелилось.

Потом Эмилия рассказала о своей школе, о дружбе с Джин, о вечных стычках с Джессикой Рэтч… в этом месте она запнулась, подумав, что как раз об этом мистеру Саммерфорду знать не стоило: у него ведь роман с Джессикой. Ну или, по крайней мере, был роман.

— Простите, — сказала Эмилия, — наверное, я и так слишком много наговорила.

Генри Саммерфорд неопределённо шевельнул бровями.

— Хотите сказать, что это конец рассказа?

— Хочу сказать, что… вообще-то, я пришла не изливать перед вами душу. Я не знаю, друг вы мне или враг, но вы знали леди Саммерфорд. Она вам доверяла. А если это так, то и я должна доверять вам. В конце концов, как вы решите, так и будет.

— Это вы про наследство? — почему-то спросил Генри.

— М… ну да, — почему-то смутилась Эмилия. — Вы же душеприказчик леди Саммерфорд.

— Я не душеприказчик, я просто… — Генри махнул рукой и потёр глаза, — неважно. Я понял, о чём вы. И… Эмилия. Спасибо, что рассказали. Я не верил, что вы решитесь.

Эмилия почувствовала себя слегка оскорблённой.

— Почему?

— Потому что я вас недооценил. Вначале вы показались мне такой зажатой и чопорной особой. Да ещё и с какими-то дамскими припадками, с истерией. Я видел, что вы меняетесь, но не верил… — он не договорил.

— Но я же ничего особенного не рассказала, — помолчав, заметила Эмилия. Она мысленно воскрешала в памяти последние полчаса, пытаясь понять, что из её куцего рассказа о детстве так его впечатлило.

— Я думал, что вы вообще не захотите со мной разговаривать дольше необходимого. Я ведь был с вами не слишком любезен.

— И вы предложили мне отказаться от наследства.

— Предложил, — кивнул Генри. — Поймите меня правильно, Эмилия. Вы мне нравитесь. Вы неглупая, вы смелая, вы честная, вы пытаетесь поступать правильно. Вы не сребролюбивая. Вы добрая. Но вы не леди Саммерфорд. Вы понимаете?