Дверь открывается, и на пороге стоит Лёша.

Я смотрю на него во все глаза, и по спине пробегают ледяные мурашки. На его лице спокойное выражение, будто он ожидал, что я появлюсь здесь. В его бездонных, серых глазах нет ни тепла, ни ярости, ни насмешки. Только холод. Безразличный, всепоглощающий холод.

На нём чёрная майка, штаны, мускулистые руки в синяках и ссадинах. Он пахнет металлом, потом и чем-то чужим, опасным. Словно мой Лёша… стал не моим. Он какой-то другой.

— Ты не должна была сюда приходить, — говорит он. Это его голос, тот же. Но в нём нет интонаций. Совершенно никаких эмоций. — Уходи, Саша.

На миг хочется развернуться и, действительно, уехать отсюда. Броситься прочь, раз он меня прогоняет. Но сердце уже стучит сильнее, руки сжимаются в кулаки в решительности.

Ну уж нет.

Я сюда приехала не для того, чтобы так просто сдаться.

— Придётся тебе меня выслушать, — ворчу я и протискиваюсь мимо него в эту жуткую халупу.

Пятнадцать минут начинают свой отсчёт.

Я оказываюсь внутри, но застываю и не могу сделать больше ни одного шага внутрь. Душный, спёртый воздух ударяет в лицо. Запах старой пыли, плесени, сигаретного дыма и чего-то едкого, химического, будто здесь стирали тряпки для уборки.

Это… похоже на сарай. Наспех переделанный для жилья.

Слева — железная койка с матрасом. Постельного белья нет. Только скомканная серая простыня. Рядом стоит какая-то разваливающаяся тумбочка, на ней бутылка воды и пепельница, доверху забитая окурками.

Справа расположен стол. Старый, школьный, с оторванной клеёнкой. На нём горит тусклая лампа с абажуром, отбрасывая жёлтые, прыгающие тени на всю комнату. Под светом разложены предметы. Планшет, блокнот с колонками цифр, рация, телефон и… отполированный до блеска топорик, лежащий как канцелярская принадлежность.

Рядом на гвозде висит его чёрная куртка, а под ней на одинокой табуретке — стопка чёрной одежды.

Ничего лишнего. Ни картин, ни фото, ни книг. Ни одного намёка на то, кто тут живёт. Только функциональные, холодные предметы, расставленные с такой бездушной точностью, что по спине бежит ледяной озноб.

И в центре этой тюремной камеры мой муж. Похожий на измождённого, озлобленного зверя в клетке. Точнее в норе. В которую он сам себя добровольно загнал.

Я смотрю на него. На его угрюмую фигуру. Он стоит неподвижно. На лице всё та же безразличная маска.

Чёрт побери. Пробиться сквозь его броню будет очень сложно. Нереально просто.

— Боже… Лёша… что ты с собой сделал? — шепчу я в полном шоке.

— Я сказал, уходи. Здесь не место для тебя.

— Не место? — вырывается у меня. Злость медленно, но верно заполняет собой ступор. — Это и для тебя не место! Это же конура! Ты что, с ума сошёл?! Ты живёшь здесь? Спишь на этой… железной сетке?

Я делаю шаг внутрь, несмотря на его запрет. Мне всё равно. Холодный, затхлый воздух обволакивает меня.

— Всё из-за меня, да? — возмущённо тяну я, повышая голос. — Ты решил, что раз со мной случилось это дерьмо, то ты должен вот так… сгнить заживо? Это твой способ искупить вину? В чём же твоя вина, Лёша? Объясни!

Он молчит. Только его скулы напрягаются сильнее. Реагирует. Уже хоть что-то.

— Василий… он и так ко мне лез! — кричу я, подступая к нему. Слёзы уже текут по щекам, но я их не вытираю. — Ты забыл документы и понялся в квартиру, помнишь? А он подошёл ко мне и говорил гадости. Понимаешь, Лёша?! Он бы всё равно рано или поздно попробовал ко мне подобраться! Это не из-за твоих разборок! Это потому что он — урод, а я просто подвернулась ему! Ты не виноват! Понимаешь? Не виноват!

Я вижу, как в его глазах, в этих ледяных провалах, что-то происходит. Словно камень даёт трещину. Там поднимаются какие-то эмоции… Но он всё равно не сдаётся.

— Я опасен для тебя, Саша. Пока я рядом — ты мишень. Лучший способ защитить — убрать угрозу. Себя.

Блин, он совсем с катушек слетел? Он даже говорит, будто выученные фразы какие-то. Так и будет мне втирать это?! Но я не куплюсь на эту ересь. Я не готова всю жизнь шарахаться от каждой тени. Я хочу, чтобы мы жили, а не выживали. Чтобы у нас была семья, а не… непонятно что.

— Прекрати нести этот бред! — выкрикиваю я, топая ногой по пыльному полу. — Ты не угроза! Ты… ты моя крепость! А я… А я тут одна. И мне страшно. И я… я устала бояться за тебя больше, чем за себя!

Я вижу, как его руки сжимаются в кулаки. Он отворачивается, проводит ладонью по лицу. Спина у него напряжённая, будто он держит на себе весь вес этого ада. Не сдаётся. Не хочет. Упрямый.

И тут во мне что-то щёлкает. Отчаяние сменяется холодной решимостью… Может быть глупой, может быть странной. Но если логика и слёзы не работают… может, сработает что-то другое?

Я делаю глоток воздуха, выравниваю голос. Он звучит неестественно спокойно.

— Ну хорошо. Если уж я тебе не нужна… раз тебе не нужна жена … Может, тогда я соглашусь на то свидание.

Он медленно поворачивает голову. Холодные глаза сужаются в щёлочки. Напряжение в его теле вырастает раз в сто. Он уже не просто напряжён, он в ярости. Я играю с огнём. Но у меня уже нет выбора.

— На какое свидание? — хрипло спрашивает.

— Дима зовёт. Уже второй раз, — говорю я, рассматривая своё обручальное кольцо, кручу его на пальце. — Он из моей группы. Милый, умный. Всё время помогает с конспектами. Говорит, что я… очень красивая. Но я же дама замужняя. Или… — я снимаю кольцо. Оно такое лёгкое и холодное в ладони. — Уже нет?

Всё происходит за долю секунды. Я даже испугаться толком не успеваю.

Тишина разрывается низким, животным рыком. Каменная маска на его лице срывается в одно мгновение, обнажая бушующее внутри него пламя. Настоящие эмоции. То, что он скрывал всё это время.

Мой безумный лев, который пытался превратиться в камень. Но это ведь не в его характере, правда же? Я это знала с самого начала…

Меня отбрасывает к холодной бетонной стене, но удар смягчают его руки, которые ловят меня, прижимают к себе. Всё его тело — сплошное напряжение, жар, исходящий от него, почти обжигает. Его лицо застывает в сантиметре от моего. В глазах — уже не холод, а дикая, первобытная буря.

— Какой ещё, нахуй, Дима? — рычит мне в лицо. — Ты… ты моя. Только моя. Слышишь?

Я не боюсь его. Наоборот, по телу разливается сладкая, опасная теплота. Я смотрю ему прямо в глаза и почти не дышу.

— А кто мне это докажет? — выдыхаю я, поднимая подбородок выше. Провоцирую. Да. Но работает же. — Тот, кто живёт в собачьей конуре и прячется от меня?

Лёша не отвечает мне. Вместо этого его губы грубо находят мои. Он врывается в мой рот сразу, без прелюдий. Жёстко, властно целует. В нём — вся его ярость на мир, на себя, и вся его запретная, отчаянная потребность во мне.

Я вцепляюсь в его майку, отвечая на поцелуй с такой же силой, открываясь ему навстречу, позволяя этой буре смыть все страхи, все обиды, всю эту чудовищную дистанцию, которую он попытался создать.

Никому я тебя не отдам… Эти слова он не произнёс. Но они звучат в каждом его прикосновении, в каждом вздохе. И я знаю — монстр, которого он пытался вырастить в себе, только что проиграл. Проиграл человеку. И, кажется, он сам этому безмерно, дико рад.

Алексей Тенин

Её губы под моими. Горячие, влажные, живые.

В голосе стучит: Моя. Моя. Моя. Хрен кому отдам. Никаким грёбанным Димам или ещё кому. Блядь. Она ведь только моя!

Сашенька не отстраняется, не боится меня. Вцепляется в меня так, будто хочет вытащить из этой тьмы ногтями и зубами. И всё то, что я строил две недели — стены изо льда, философия переработки мусора, вся эта бредовая игра в Дрессировщика — рассыпается в прах.

Оказывается, для разрушения крепости не нужны тараны… Достаточно одного её вздоха, её появления в моей жизни. Просто её.

Я был идиотом. Думал, что отдавшись этой тьме, стану её частью и смогу контролировать её. Что, став самым страшным хищником в округе, я создам безопасную зону.