Он бледнеет.

— Ты не можешь! Зачем? Что у вас случилось? Что ты наделал?

Я только качаю головой. Не могу объяснить. Никому. Это моя боль, моя вина. Смотрю, как он бросается мимо меня на кухню, как опускается рядом с ней, обнимает её трясущиеся плечи, шепчет что-то успокаивающее.

Картина идеальная. Отец и дочь. Безопасность. Чистота. Всё, чего у неё не будет, пока я тут.

Натягиваю футболку, хватаю ключи. Спускаюсь по лестнице. Каждый шаг отдаётся пустотой в груди.

Сажусь в порше, захлопываю дверь. Несколько минут тупо смотрю перед собой и ничего не вижу. Будто попал в грёбанный вакуум без мыслей, без звуков, без чувств. Но потом переклинивает.

Срываюсь. Бью по рулю. Раз. Ещё раз. Со всей силы. Боль в костяшках — ничто по сравнению с той адской болью внутри.

— Сука! — хриплю я в беззвучный салон. — Я всё испортил. Всё.

Она ненавидит меня. И это правильно. Это по плану. Пиздец. Сделать так, чтобы жена меня ненавидела. Так надо. Я ведь всё решил. Но никак не ожидал, что будет настолько плохо. Что меня будет так крыть.

Потому что без неё мне нихрена не нужно.

Сашенька. Только ты одна мне нужна.

Взгляд падает на сумку на коврике. С целой кучей оружия. Блядь.

Я достаю телефон. Нахожу номер. В этот раз он поднимает трубку почти мгновенно.

— Алексей, — сухо произносит Князев.

— Ты был прав. Я хочу переработать мусор, — говорю я, глядя в лобовое стекло, где отражается моё искажённое болью лицо. — Не убрать. Переработать.

— Хороший выбор, — выдаёт он, и мне чудится, что в его голосе сквозит усмешка.

Блядь. Он одобряет. Сын мафиози меня одобряет. Куда я качусь и что творю?

Я теряюсь в днях, не замечаю, как они пролетают. Один за другим.

Всё стало бессмысленным. Словно кто-то взял ластик и стёр краски жизни.

Я просыпаюсь, смотрю на потолок в своей старой комнате у папы. Завтракаю, потому что надо. Иду в универ, потому что надо. Сижу на лекциях, и слова профессора пролетают мимо ушей, оседая где-то в пустоте внутри.

Всё не то. Солнце какое-то не такое. Еда безвкусная. Даже воздух, кажется, стал тоньше, и дышится с трудом. Апатия. Я знаю, что со мной происходит. Но от этого не легче. Меня как будто обернули в десять слоёв ваты, и ничто не может пробиться к настоящей мне. Ни боль, ни радость. Только тупая, ноющая пустота.

Он бросил. В самый ужасный момент. Когда я орала и била посуду, когда я была не в себе, это был дикий стресс, истерика… но я не хотела, чтобы он уходил по-настоящему. Я хотела, чтобы он обнял, заставил замолчать, взял на себя этот ураган эмоций.

А он… ушёл. Закрыл дверь. И исчез.

Мысли ходят по кругу. Может, он решил, что я после всего этого… испорченная? Что прикосновения того урода что-то во мне сломали, и я уже не та? Глупо. Дико. Но разум в состоянии шока ищет самые болезненные объяснения.

Вечером кто-то звонит в дверь. Папа на работе. Я никого не жду, но сердце подпрыгивает в груди. А вдруг он? Осознал, что натворил и вернулся? Не знаю, смогу ли я так просто его простить…

Чёрт, смогу. Потому что без него я не живу. Он нужен мне.

Открываю дверь.

На пороге стоит моя Яра. С горящими глазами, сжатыми кулаками, чересчур уверенная и настроенная на что-то серьёзное. Впрочем, она как всегда. Обычная. Это ведь в её характере. Это просто я уже не та Саша, какой когда-то была.

— Впусти меня, — говорит она и, не дожидаясь приглашения, проталкивается внутрь. — Я кое-что узнала. Послушай меня. Внимательно.

Я стою в прихожей и смотрю на неё. Заторможенно пытаюсь понять, что случилось. В универе она пытается меня обычно растормошить, но ничем это не заканчивается. И она уже приезжала несколько раз сюда ко мне.

Просто сидела рядом, пока я выла в подушку. Потому что говорить о случившемся я не могу. До сих пор не могу. Но её поддержка, конечно, для меня ценна.

Ярослава выдыхает, собираясь с мыслями.

— Я насчёт твоего Лёши! Он уехал, да, но не туда, куда ты думаешь. Он не свалил в загул или что ты там себе нафантазировала? — выпаливает подруга с какими-то нервными нотками в голосе. — Он организовал свой… блин, свой «курорт»! Где-то недалеко от города, на старой заброшенной ферме! Там теперь его штаб-квартира.

Я моргаю, пытаясь переварить. Курорт? Ферма? Штаб-квартира. О чём она вообще? Это звучит как бред.

— Не понимаю… Почему? Зачем?

— Чтобы отдалиться! — почти кричит Яра, хватая меня за плечи.

Я округляю глаза. Да что с ней случилось? Почему подруга так нервничает? Влетала сюда такая взвинченная. Что она пытается мне донести?

— Спрашиваешь «зачем»? Так это, чтобы обезопасить тебя, дура ты бестолковая!

Я морщусь. Яра перегибает палку. Хочется закрыть уши и не слушать эту ерунду. О чём она вообще? Но в мозг уже медленно проникает знакомое слово.

Курорт.

Сначала я подумала о нём в прямом смысле слова, что Лёшка отдыхать куда-то на ферму уехал, а сейчас до меня медленно доезжает… Это такой же «курорт», с которого он сам вернулся? Прямиком на нашу свадьбу. Где нет ни девушек, ни свободы, где сплошная ломка человека ради… исправления.

Неужели… неужели он это затеял, чтобы проучить тех парней? Васю и его компанию?

Да быть этого не может! Или… может?

— Обезопасить? Это звучит как отмазка, Яра! — выдаю дрожащим голосом. — Если хотел обезопасить, мог бы просто… не лезть в эти разборки! Мог бы быть рядом со мной! Мог бы забыть уже обо всём этом кошмаре! Оставить всех в покое. Их же отправили за решётку. Мне так папа сказал…

Яра закатывает глаза и чуть сильнее сдавливает мои плечи.

— Никого не отправили никуда. Ты будто мужа своего не знаешь! Он бы никогда не смог забыть этот отстой, не смог бы устоять и не поставить точку, ну, — Яра трясёт меня слегка, будто пытаясь таким образом добиться, чтобы я быстрее переваривала информацию. — Ты ведь сама понимаешь, что это не в духе его альфа-самцовости, спустить всё на тормозах! Тенин же крутой перец!

Понимаю. Но он не смог поступиться этим ради меня. Он решил всё сделать проще. Вышвырнуть меня из своей жизни, а потом найти себе новое развлечение. Гениально просто.

Значит… значит, не любил меня никогда.

— Дэн всё рассказал, — продолжает Яра, не дождавшись моего ответа. Её глаза расширяются: — После того как тебя нашли, Лёша… он собирался их всех убить. По-тихому. И сесть в тюрьму! Осознанно. Чтобы раз и навсегда стереть эту угрозу. Прикинь?

О боже… Он не мог. Он ведь не сделал этого? Как же… Нет!

Ладони холодеют, а по телу бегут ледяные мурашки ужаса. Сердце сжимается от страха. Он просто не сделал бы этого. Невозможно. Не верю, что он планировал так поступить. Нет, он же не настолько… хладнокровный.

Он ведь не плохой. Нет…

— А потом… потом ему кто-то намекнул, что есть другой путь. Не убивать этих психов, а… перевоспитать! Сделать из этих парней что-то менее опасное.

Я замираю. Картинки складываются в пугающую, но чёткую мозаику. Его холодное лицо в кабинете на заводе. Его уход. Его слова о вине. Это не отмазка. Это… план. Чудовищный, извращённый, но единственный, который он смог придумать в своей израненной голове.

Он не сбежал от меня. Он ушёл на свою войну. В одиночку. Чтобы огородить меня от всего этого тёмного мира самым радикальным способом — погрузившись в самое сердце этой темноты.

— Он… он решил стать монстром, — выдыхаю я, и вдруг всё внутри сжимается от такой острой боли, что я дышать не могу. — Ушёл, чтобы меня… чтобы меня никто не тронул.

— Вот именно! У него в голове какой-то кавардак творится. Я как выпытала из Дэна это всё, у меня волосы дыбом встали, — тараторит Яра, но я слышу её на периферии сознания.

Медленно отступаю и иду в кухню. Папа купил новую посуду. Тут всё прибрано, чисто. И только на стене осталось несколько вмятин, напоминающих о моей истерике. И сейчас я впадаю тоже в истерику, только совсем другого рода. В тихую, шоковую.