Луиджи смотрел на него секунду. Потом правой рукой медленно потянулся к кобуре. Вытащил пистолет. Не поднимая высоко — ствол смотрел вниз, но в сторону незнакомца. Абиссинец замер. Луиджи сделал два быстрых шага вперёд.

Человек развернулся и побежал.

Луиджи бросился следом. Не кричал, не стрелял. Просто бежал. Ноги тяжело ударяли по пыльной земле, дыхание вырывалось короткими толчками. Абиссинец свернул направо, в узкий проход между домами. Луиджи последовал за ним. Проход вывел на маленький двор, заваленный старыми досками и пустыми корзинами. Абиссинец перепрыгнул через низкую стенку, упал на другую сторону, вскочил и побежал дальше.

Луиджи не стал прыгать. Остановился у стенки, прижался спиной к глине. Прислушался. Шаги удалялись. Через полминуты стихли совсем. Он выждал ещё минуту, потом сунул пистолет обратно в кобуру. Огляделся. Двор был пуст. Только собака залаяла где-то за двумя домами.

Он пошёл обратно тем же путём, но не главной улицей. Свернул в первый же проулок налево, потом ещё раз налево. Прошёл через три двора, перелез через одну низкую ограду, обошёл колодец с деревянным воротом. Дважды останавливался, прислушивался. Никого. Только собственное дыхание и редкий шорох ветра в сухой траве.

Домой вернулся с другой стороны — через задний двор, где обычно сушили бельё. Поднялся по лестнице тихо, ступая на края ступеней. Открыл дверь, вошёл, заперся на два оборота. Прислонился спиной к двери. Постоял так полминуты. Потом прошёл в комнату, не зажигая лампу. Сел на край кровати.

В голове крутилась одна мысль: его увидели. Не просто заметили на улице — за ним следили. Целенаправленно. Тот человек не случайно оказался на пути домой. Он ждал. И теперь знает, куда Луиджи ходит каждый вечер. Знает, в какое время выходит из забегаловки. Знает маршрут.

Значит, кто-то уже понял. Или догадался.

Он вытащил из-под матраса жестяную коробку — ту самую, в которой раньше лежали деньги. Сейчас она была пустой. Открыл крышку, посмотрел внутрь. Пальцем провёл по металлу. Закрыл. Убрал обратно.

Триста двадцать пять банкнот по десять фунтов. Больше трёх тысяч. Он спрятал их под складом, у чугунной трубы. Семь шагов от угла. Три камня. Третья балка. Место надёжное. Но если за ним следят — значит, кто-то подозревает, что деньги не исчезли. Что их забрали не патрульные, не случайный прохожий, а он сам.

Он вспомнил ту ночь. Выстрел. Тело на земле. Сумка в пыли. Несколько секунд, пока он стоял один. Руки, которые быстро запихивали пачки за пояс, в карманы, под китель. Никто не видел. Никто не мог видеть. Улица была пустой. Патрульные приехали позже.

Но теперь кто-то следит. Значит, эти люди откуда-то узнали его имя. Возможно, у них есть свои люди среди итальянской полиции.

Он встал. Подошёл к окну, но не раздвинул занавеску. Прислушался. На улице стояла полная тишина.

Он понял, что всё поменялось и теперь его жизнь будет другой. Каждый вечер, выходя из штаба, он будет оглядываться. Каждый раз, садясь за столик у Франческо, будет смотреть, кто входит следом. Каждый раз, возвращаясь домой, будет выбирать другой путь. И каждый раз будет ждать — вот сейчас из тени выйдет ещё один. Или двое. Или получит нож в спину, как Хасан и Юсуф.

Он лёг на кровать, не раздеваясь. Руки положил на грудь. Глаза были открыты. Сон не шёл. Вместо него в голове прокручивались варианты.

Если это люди из той же сети — они хотят вернуть деньги. Значит, будут искать его. Будут давить. Будут ждать, пока он сам выдаст место. Но он не выдаст. Никогда. Даже если придут ночью, даже если приставят нож к горлу. Он скажет, что ничего не брал. Что сумка была пуста. Что всё забрали патрульные. Пусть ищут.

Если это кто-то другой — например, те, кто убирал Мусу, Хасана, Юсуфа и Фараха, — то они хотят одного: чтобы никто не знал правду. Чтобы цепочка оборвалась. В этом случае его могут просто убрать. Без разговоров. Без требований. Просто нож между лопаток в каком-нибудь переулке.

Он перевернулся на бок. Посмотрел в темноту. Три камня. Семь шагов. Третья балка. Деньги лежат там. Но если он попытается их забрать сейчас — его точно заметят. Значит, надо ждать. Ждать, пока слежка ослабнет. Пока все решат, что ничего не было. Пока жизнь вернётся в прежнее русло.

Он закрыл глаза. Дыхание стало ровнее. Но сон пришёл только под утро.

Утро началось как обычно. Подъём в семь. Умывание холодной водой. Бритьё. Выход из дома. Путь в штаб. Снаружи ничего не изменилось. Но внутри всё стало другим.

Весь день он держался спокойно. Подписывал бумаги. Отвечал на вопросы. Ходил на совещание. Говорил с лейтенантами. Никто не заметил перемен. Он сам себя контролировал: не оглядываться лишний раз, не ускорять шаг, не смотреть по сторонам слишком долго.

Вечером, без двадцати восемь, он снова пришёл в забегаловку. Сел за тот же стол. Заказал граппу. Выпил одну. Потом вторую — на этот раз по-настоящему. Пусть думают, что он пьёт как всегда. Пусть видят привычную картину.

Когда выходил, было одиннадцать десять. Он специально выбрал другой путь — не через переулок за Меркато, а через площадь, потом вдоль ряда лавок, потом направо, к дому. Шёл быстро, но не бежал. Несколько раз останавливался — якобы завязать шнурок. Никого. Сегодня не было слышно шагов сзади, не было силуэтов в тени.

Добрался до квартиры в двадцать пять минут двенадцатого. Запер дверь. Сел на кровать. Посидел так минут десять.

Он знал: теперь каждый день будет таким. Он будет выходить. Пить. Возвращаться. Оглядываться. Ждать. И молчать. Потому что если он заговорит — хоть слово скажет не тому человеку — всё закончится быстро.

Он лёг. Закрыл глаза. Завтра будет новый вечер. Новый путь домой. Новая тень за спиной. Но он будет готов. Расслабляться было нельзя.

Июнь 1938 года. Токио.

Через четыре дня после прогулки в парке Уэно Кэндзи получил короткий звонок от Ёсихидэ. Голос в трубке звучал обыденно, но с едва уловимой ноткой срочности, которую Кэндзи уже научился различать.

— Ямада, давай увидимся сегодня вечером. Не там, где встречались в прошлый раз. Есть место ближе к Синдзюку — «Фонарь у канала». Знаешь? В семь часов. Я уже зарезервировал столик.

Кэндзи согласился сразу. Сегодня редакция позволяла ему уйти без задержек: материалы на следующий номер ушли в печать без единой правки, цензура прошла гладко, как никогда прежде. Он вышел в половине седьмого, сел на трамвай и доехал до станции Синдзюку. Вечер выдался душным, словно перед грозой, но дождь так и не начался. Улицы заполняли люди, возвращавшиеся с работы: мужчины в лёгких пиджаках, женщины с сумками.

«Фонарь у канала» находился в узком переулке недалеко от большого моста. Это было одноэтажное деревянное здание с низкой крышей, выкрашенное в тёмно-коричневый цвет. Над входом висел большой бумажный фонарь с красной надписью «Фонарь», который слегка покачивался от лёгкого ветерка. Дверь — раздвижная, из бамбука и матового стекла. Когда Кэндзи открыл её, внутрь сразу хлынул шум голосов, стук посуды и густые запахи еды. Заведение оказалось тесным: всего десять столиков, расставленных очень плотно, с низкими деревянными скамьями вместо стульев. Пол покрывали потёртые татами, стены обшивали тёмные панели, а на потолке тянулись массивные балки, с которых свисали фонари с тёплым жёлтым светом. В углу стоял большой очаг, где повар в белом фартуке жарил на решётке шашлыки и рыбу. Воздух пропитывали ароматы соевого соуса, жареного мяса и свежего риса.

Посетители сидели плотно друг к другу. За одним столом четверо мужчин в рубашках с закатанными рукавами — явно клерки из ближайших контор — громко смеялись над какой-то шуткой, поднимая кружки с пивом. Рядом расположилась компания из трёх военных в форме без знаков различия — они ели молча, но быстро, запивая каждый кусок сакэ. У окна сидела пара пожилых мужчин в традиционных кимоно — возможно, торговцы из соседнего квартала — они тихо переговаривались и медленно пили из маленьких чашечек. Ещё один столик занимали два молодых человека в костюмах: говорили шёпотом и часто оглядывались по сторонам. Хозяин — крепкий мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными волосами — лично встретил Кэндзи у входа.