— Вы, видимо, Ямада-сан? Ваш друг уже здесь. Проходите в дальний угол, там прохладнее.

Ёсихидэ сидел за самым дальним столиком, у стены, где небольшой выступ создавал подобие закутка. Перед ним уже стояла первая бутылка сакэ и несколько тарелок. Он поднял руку в приветствии.

— Садись, Ямада. Я начал без тебя — душно сегодня во всех смыслах, хочется пить.

Кэндзи повесил шляпу на крючок у стены и сел. Столик был низкий, накрытый простой белой скатертью. Ёсихидэ налил сакэ в две чашечки — жидкость оказалась прохладной, с чистым рисовым ароматом.

— Здесь подают настоящее «Дайгиндзё» из Нагано. И еду готовят отличную. Давай закажем по полной. Хорошо поедим, выпьем.

Они начали с закусок. Сначала принесли большую тарелку эдамамэ — свежие соевые бобы, посыпанные крупной солью, ещё горячие после варки. Бобы лопались под пальцами с приятным хрустом. Потом появилась порция якитори: шесть деревянных шампуров с кусочками курицы, обжаренными до золотистой корочки и смазанными сладко-солёным соусом. К ним добавили тарелку маринованных огурцов с имбирём. Ёсихидэ заказал ещё большую порцию темпуры: креветки, баклажаны, сладкий картофель и листья периллы, обжаренные в лёгком кляре — хрустящие снаружи, мягкие внутри. Всё запивали сакэ, которое принесли в керамическом кувшине, завёрнутом в белую ткань.

— За встречу, — сказал Ёсихидэ, чокаясь чашечками.

Они выпили. Сакэ прошло легко, оставляя чистый, приятный вкус. Кэндзи взял шампур с курицей — мясо оказалось сочным, соус приятно прилипал к пальцам. Ёсихидэ ел быстро, но аккуратно, обмакивая каждый кусок в соус. Следом принесли миску одэн: тушёные в бульоне дайкон, конняку, яйца и рыбные колбаски. Бульон был насыщенным, с кусочками водорослей комбу. Они заказали вторую бутылку — теперь уже тёплое сакэ, которое подали в маленьких кувшинчиках прямо с подогревателя.

Разговор сначала шёл легко и непринуждённо: о новых трамвайных линиях, которые теперь соединяли Синдзюку с Асакусой без пересадок, о введённой в «Майнити» системе оплаты сверхурочных, о книге, которую Ёсихидэ недавно читал — сборнике рассказов о жизни в Корее. Еда прибывала волнами. После одэн хозяин принёс большую квадратную тарелку с гриль-рыбой: камбала целиком, с хрустящей кожей, посыпанная тёртым дайконом и политая лимонным соком. Рядом — порцию гриль-кальмара, нарезанного кольцами, с соусом из мисо. Кэндзи ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Ёсихидэ попросил добавить порцию цыплят в соусе терияки и большую миску риса с умэбоси.

— Давай ещё пива, — предложил Ёсихидэ, когда третья бутылка сакэ опустела. — Здесь разливают «Кирин» холодное, прямо из бочки.

Принесли две высокие кружки с густой пеной. Пиво оказалось светлым, с лёгкой приятной горечью. Они выпили по половине сразу. Ёсихидэ заказал четвёртую бутылку сакэ и добавку якитори — теперь с куриными сердечками и печенью, которые жарились прямо на глазах у посетителей у очага. Повар поворачивал шампуры длинными щипцами, масло шипело на решётке. Тарелки заполняли стол: пустые уже убирали, но новые тут же прибывали. Они съели целую порцию сасими — на этот раз только тунец и лосось, нарезанные толстыми кусками, с васаби и соевым соусом в отдельных соусниках.

К седьмой чашке сакэ и второй кружке пива Ёсихидэ отставил палочки и наклонился ближе. В зале шум не стихал: клерки за соседним столом уже затянули старую песню, военные заказали ещё одну порцию гриля, пожилые торговцы тихо обсуждали цены на рис. Никто не обращал внимания на их уголок.

— Представляешь, Ямада? — начал Ёсихидэ, наливая себе новую чашечку. — Меня вызывали в Кэмпэйтай. Не меня одного, конечно. Вчера утром пришло официальное приглашение — вежливое, на бланке. Пришёл в их здание на улице Хибия. Комната без окон, стол, два стула. Сотрудник — капитан, лет сорока, в форме, совершенно без эмоций — сел напротив и сказал прямо: «Кто-то распространяет слухи, что премьер генерал Накамура стоит за убийством Чан Кайши».

Кэндзи замер с кружкой в руке. Пиво вдруг показалось очень тяжёлым.

— Слово в слово, — продолжил Ёсихидэ, — как будто он сидел с нами в прошлый раз и слушал каждое слово, что я тебе рассказывал. Про варианты покушения. Про солдата из Хунани. Про то, что Накамура или его люди могли выбрать нож, чтобы всё выглядело естественно. Он перечислил всё. А потом добавил: «Такие разговоры вредят единству нации. Мы надеемся, что вы, как опытный журналист, понимаете, где заканчиваются слухи и начинается вред».

Кэндзи поставил кружку на стол. Они заказали ещё одну бутылку сакэ и порцию жареных осьминогов — маленьких, хрустящих, с солью и лимоном. Еда пришла горячей, они взяли по нескольку штук каждый. Ёсихидэ продолжил, жуя:

— Я, конечно, ответил, что ничего подобного не слышал. Что в редакции все материалы проходят проверку. Что я верен долгу. Он кивнул, чуть улыбнулся и отпустил. Но смысл был ясен. Они знают. Не просто подозревают — знают содержание разговоров.

Они выпили ещё. Сакэ уже шло тяжелее, но они продолжали. Принесли большую тарелку с тушёной свининой в соусе — куски мягкого мяса с овощами, политые густым бульоном. Кэндзи взял палочками кусок, Ёсихидэ последовал его примеру. Стол был заставлен: пустые бутылки выстроились в ряд, тарелки с остатками соусов занимали почти всё место. Посетители вокруг тоже пили: клерки перешли на третью кружку пива, военные смеялись громче.

— Мы делаем всё, что от нас просят, — сказал Кэндзи тихо, обмакивая мясо в соус. — Материалы о Манчжурии, об экспорте, о росте армии — всё подписано, без вопросов. А давление всё равно растёт.

Ёсихидэ кивнул, наливая новую чашечку. Его движения стали чуть медленнее, но речь оставалась ясной.

— Именно. Мы — винтики, которые крутятся без остановки. А теперь ещё и под постоянным присмотром. Капитан не угрожал прямо. Просто намекнул: «Будьте внимательны в беседах». Как будто у них есть уши везде. В редакциях, в кафе, даже здесь, возможно.

Они заказали ещё пива — по третьей кружке — и добавку якитори с говядиной. Шампуры принесли горячими, мясо оказалось нежным, с дымным привкусом от очага. Хозяин лично принёс десерт — порцию сладких рисовых шариков с красной фасолью, хотя они уже съели очень много. Ёсихидэ настоял:

— Давай, гуляем до конца. Чтобы не жалеть ни о чём.

Они ели шарики, запивая сакэ. Зал постепенно пустел: пожилые торговцы ушли первыми, потом военные. Клерки остались, но уже сидели тихо. Кэндзи почувствовал, как сакэ и пиво сделали тело тяжёлым, но мысли оставались ясными. Они обсудили ещё пару тем: о возможном визите премьера Накамуры в Манчжурию, о новой выставке в музее Уэно. Но разговор неизбежно возвращался к Кэмпэйтай.

— Я не один был, — повторил Ёсихидэ, когда очередная бутылка опустела. — Говорят, вызвали ещё троих из разных редакций. Всем сказали одно и то же. Слово в слово про Накамуру и Чан Кайши. Как будто кто-то записал наш разговор и передал наверх.

Кэндзи кивнул. Они заказали последнюю бутылку — уже прохладное сакэ, чтобы немного освежиться. К ней — остатки темпуры и миску супа мисо с тофу. Еда закончилась только к десяти вечера. Стол был завален пустой посудой, но хозяин улыбался, убирая тарелки.

— Хорошо поели, — сказал Ёсихидэ, расплачиваясь. Он настоял оплатить всё, включая пиво. — В следующий раз твоя очередь.

Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, трамваи ходили редко. Ёсихидэ направился к станции, Кэндзи — в свой район. Дорога домой заняла около часа. Мысли всё время возвращались к вызову в Кэмпэйтай. Давление росло, хотя они выполняли все требования. Но жизнь, несмотря ни на что, продолжалась.

Дома Кэндзи заварил простой чай, чтобы немного взбодриться. Сел у стола, посмотрел в темноту за окном. Завтра снова работа. А пока можно было просто отдохнуть.

Июнь 1938 года. Токио.

На следующий день после встречи с Ёсихидэ Кэндзи проснулся рано — в половине седьмого. Солнце уже светило ярко, проникая сквозь сёдзи и рисуя на татами золотистые полосы. Голова слегка побаливала от вчерашнего сакэ и пива, но не сильно: он привык к таким вечерам. Он выпил стакан воды, умылся холодной водой из таза, надел лёгкую рубашку и брюки. В редакцию сегодня можно было не торопиться: материалы на завтра уже ушли, а дежурный редактор обещал позвонить только в случае крайней необходимости.