— Рузвельт видит в этом долгосрочную выгоду для обеих сторон. Если Европа изменится, торговые маршруты через Атлантику приобретут ещё большее значение.

Иден согласился и добавил:

— Именно поэтому так важно сохранять контакты на всех уровнях. Не только между правительствами, но и через деловые круги. Хотя, как я уже говорил, некоторые из этих кругов играют свою игру.

Они продолжили беседу, перескакивая с темы на тему. Кеннеди рассказал забавный случай из своей дипломатической практики — как на одном приёме он перепутал имена двух министров и едва не вызвал неловкость. Иден в ответ поделился историей о парламентских дебатах, где один из оппозиционеров неожиданно поддержал его предложение по бюджету обороны.

В комнате становилось теплее от виски и разговора. За окнами полностью стемнело, и свет ламп создавал уютный ореол. Они обсудили возможные поездки: Иден упомянул, что планирует посетить несколько регионов страны для встреч с избирателями, Кеннеди сказал, что скоро вернётся в Штаты на короткий визит к семье.

— Знаешь, Энтони, — сказал Кеннеди, наливая себе ещё немного виски, — в такие вечера понимаешь, почему дипломатия важна. Личные связи иногда решают больше, чем официальные ноты.

Иден кивнул.

— Согласен. И пока мы держим курс на укрепление позиций, шансы на стабильность остаются. Геринг должен видеть, что Британия готова действовать, если потребуется.

Они коснулись авиации и флота — Иден отметил рост производства самолётов в Британии, Кеннеди рассказал о развитии американской промышленности в этой сфере. Разговор зашёл о литературе: оба читали недавние романы о международных интригах, и Иден порекомендовал книгу о европейской истории девятнадцатого века.

Примерно через два часа после начала встречи Иден взглянул на часы.

— Джо, время летит незаметно. Спасибо за этот разговор. Он был полезным и… человеческим.

Кеннеди поднялся, пожал руку премьер-министру.

— Взаимно, Энтони. Давай повторять такие встречи чаще. И помни — Америка следит за событиями в Европе и не оставит британцев одних.

Они вышли в коридор, где помощник уже ждал, чтобы проводить гостя. Иден вернулся в кабинет, допил остаток виски и посмотрел на портреты на стенах. Ночь опустилась на Лондон, но в резиденции ещё горел свет — работа премьера ещё не закончилась.

Июль 1938 года. Мумбаи.

Утро в трущобах Дхарави начиналось рано и шумно. Солнце ещё только поднималось над низкими крышами, а воздух уже наполнился голосами. Женщины разжигали очаги из сухих веток и коровьего навоза, дети бегали между хижинами, крича и толкаясь, а мужчины собирались небольшими группами у колодца, где вода едва сочилась тонкой струйкой. Запахи готовящейся еды — чая с имбирём, лепёшек на сковородах и вчерашнего риса — плыли над лабиринтом узких проходов.

Рамеш сидел на пороге своей хижины, привалившись спиной к бамбуковой стене, обмазанной глиной. Хижина была крошечной: четыре стены из старых досок, кусков жести и пальмовых листьев, крыша, которая протекала после каждого дождя. Внутри лежала одна циновка, глиняный горшок для воды и небольшой узелок с немногими вещами. Ночью он спрятал пистолет под циновкой, завернув его в старую тряпку, а патроны закопал в углу под слоем земли.

Он смотрел, как соседка Радха варит чай на маленьком огне. Её трое детей крутились рядом, протягивая руки к лепёшкам. Чуть дальше, у следующей хижины, старик Мохан чинил сеть для ловли рыбы, хотя уже давно не выходил в море: возраст и больные ноги не позволяли. Две молодые девушки несли на головах кувшины с водой, осторожно обходя лужи и кучи мусора. Мужчины постарше курили биди, переговариваясь о ценах на рынке и о том, что британцы опять подняли налог на соль.

Рамеш провёл ладонью по лицу. Ночь на складе не выходила из головы. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникали те ящики: винтовки под слоем медной посуды, пистолеты, коробки с патронами. Он знал, что такие вещи не появляются просто так. Кто-то собирал их не для продажи на чёрном рынке, а для чего-то большего — для того самого, о чём шептались в чайных лавках после майских облав.

«Если я расскажу кому-нибудь, — думал он, — меня могут убить. Или британцы повесят. Или те, кто прячет оружие, найдут и прирежут, чтобы не болтал».

Он не был героем и не хотел им становиться. Вся его жизнь состояла из мелких краж, быстрых побегов и редких удачных дней, когда удавалось продать что-то стоящее. Но сейчас в его хижине лежал пистолет. Один только этот предмет мог изменить всё. Или погубить.

Рамеш встал, отряхнул лунги и медленно пошёл по узкому проходу между хижинами. Земля под ногами была неровной — смесь грязи, щебня и остатков старых построек. Слева тянулся длинный ряд лачуг, где жили семьи ткачей и кожевников. Справа — участок, где недавно сгорело несколько хижин, и теперь там торчали обугленные остатки бамбука. Дети играли в обломках, делая из них игрушечные тележки.

Он дошёл до небольшого открытого места, где стоял общий колодец. Здесь всегда было многолюдно: женщины набирали воду, переговариваясь о соседях и ценах. Несколько мужчин обсуждали вчерашний матч по крикету, который кто-то слушал по старому приёмнику в чайной. Рамеш остановился чуть в стороне, делая вид, что просто ждёт своей очереди. На самом деле он прислушивался.

— Говорят, в порту опять что-то ищут, — сказал один из мужчин, невысокий, в потрёпанной рубашке. — После мая полиция стала чаще ходить в тот район.

— Пусть ищут, — отозвался другой, сплёвывая на землю. — Нам от этого ни тепло ни холодно. Главное, чтобы на нас не перекинулись.

Рамеш молчал. Он знал, что «искать» могут именно те ящики, которые он нашёл. Если полиция вернётся на склады, они могут перерыть всё. А если кто-то заметит, что один пистолет пропал…

Он отошёл от колодца и направился дальше, в сторону маленького базара на краю трущоб. Там продавали овощи, немного риса, сушёную рыбу и дешёвые сладости. Запах жареных баклажанов и специй уже доносился оттуда. Желудок Рамеша сжался. Последний раз он ел вчера днём — остатки риса с чечевицей. Монет в кармане почти не осталось: три анны и несколько пайсов. На это можно было купить пару лепёшек и немного чая, но не больше.

Он прошёл мимо хижины, где жила вдова Лакшми с пятью детьми. Она сидела на земле и плела корзины из пальмовых листьев, которые потом продавала на рынке. Её старший сын, мальчик лет двенадцати, помогал ей, обрезая листья ножом. Дальше стояла лачуга плотника Салима — он работал прямо на улице, стуча молотком по доскам. Рядом с ним двое мужчин чинили старую тележку рикши.

Рамеш думал о пистолете. Если продать его, можно получить хорошие деньги. Может, двадцать-тридцать рупий, если найти правильного человека. На эти деньги можно было жить месяц, не рискуя каждый день: купить риса, даля, масла, даже немного ткани для новой рубахи. Но кому продавать? Воры из соседнего квартала могли просто забрать оружие и не заплатить. А если пойти к тем, кто прячет ящики на складе? Они могли решить, что он шпион или предатель.

«Лучше подождать, — сказал он себе. — Не торопиться. Сначала посмотреть, что будет дальше».

Но голод не давал покоя. Он дошёл до базара. Между хижинами были расставлены прилавки из досок и ящиков. Продавец овощей разложил на земле кучки помидоров, лука и зелени. Рядом торговка лепёшками жарила их на большой сковороде над углями. Рамеш остановился у неё.

— Сколько за две? — спросил он.

— Четыре пайсы, — ответила женщина, не поднимая глаз.

Он отсчитал монеты и взял тёплые лепёшки. Сел на перевернутый ящик чуть в стороне и начал есть медленно, стараясь растянуть удовольствие. Вкус был простым, но сейчас казался почти праздничным. Пока он жевал, мимо прошли двое молодых парней. Один из них нёс мешок с углём, другой — связку бананов. Они разговаривали тихо, но Рамеш уловил несколько слов.

— … говорят, что скоро что-то будет.

— Тихо ты. Не при всех.