Девятый иннинг «Янкиз» довели до победы. Финальный счёт — 8:5. Болельщики ещё долго не расходились: обсуждали удары, спорили о решениях судей, покупали последние программки на память. Джейкоб спустился вниз вместе с потоком людей. На выходе из стадиона продавцы предлагали значки и бейсбольные карточки. Он купил карточку с ДиМаджо и сунул в карман.

От стадиона он пошёл пешком к ближайшему пабу — небольшому ирландскому заведению под названием «McSorley’s Old Ale House» на Восточной 7-й улице, куда иногда заглядывал после матчей. Паб был старым, с деревянными полами, потемневшими от времени, и стенами, увешанными старыми фотографиями и плакатами. Внутри уже было многолюдно: сидели рабочие в кепках, докеры, несколько полицейских в штатском, студенты. Воздух наполняли запахи пива, жареного мяса и табачного дыма.

Джейкоб сел за стойку. Бармен, крепкий ирландец по имени Патрик с рыжими усами, кивнул ему как старому знакомому.

— Как матч, Джейк?

— «Янкиз» выиграли. ДиМаджо снова герой.

— Молодец парень. Что будешь?

— Пинту пива и тарелку тушёной говядины с картошкой.

Пиво принесли быстро — тёмное, с густой пеной. Джейкоб сделал глоток, почувствовал прохладную горечь. Рядом за стойкой сидели трое ирландцев: один в рабочей куртке, другой в лёгкой жилетке, третий в старой рубашке. Они обсуждали последние новости из Ирландии и местные дела.

— Слышали про того парня в Lüchow’s? — спросил один, понижая голос. — Говорят, он слишком много знал про европейские поставки.

— Политика, брат. Всегда политика.

Второй махнул рукой:

— А нам, простым людям, нужно только пиво и бейсбол.

Джейкоб молча слушал, потягивая пиво. Говядина была горячей, с густым соусом и большим куском хлеба. Он ел медленно, наслаждаясь вкусом. Ирландцы заказали ещё по кругу. Один из них, по имени Шон, повернулся к Джейкобу:

— Ты на матче был? Расскажи, как там ДиМаджо бил.

Джейкоб коротко пересказал хоум-ран, описал, как мяч летел над стеной. Мужчины кивали, улыбались, поднимали кружки. Разговор перешёл на другие темы: цены на уголь, новую забастовку докеров, фильм с Джеймсом Кэгни, который шёл в кинотеатрах. Кто-то запел старую ирландскую песню, и весь бар подхватил припев. Джейкоб не пел, но улыбался и стучал пальцами по стойке в такт.

Он выпил ещё одну пинту, потом третью. Алкоголь мягко разливался по телу, притупляя воспоминания о вчерашнем дне. В пабе становилось жарче, смех громче. Бармен Патрик рассказывал анекдот про старого фермера из графства Корк. Все смеялись. Джейкоб заказал порцию виски на прощание — чистого, без льда. Выпил залпом, расплатился и вышел на улицу около восьми вечера.

Дома он разделся, оставшись в рубашке и брюках, и включил радио. Там шёл концерт классической музыки. Сначала был Бетховен — соната для фортепиано, потом Моцарт. Джейкоб лёг на кушетку, положил руки под голову и закрыл глаза. Музыка лилась спокойно. Он не думал ни о Хэнкоке, ни о женщине в окровавленном платье, ни о негативах. В мыслях были только ноты и мелодия.

В одиннадцать началась симфония Брамса. Джейкоб встал, налил себе стакан воды и снова лёг. Радио играло дальше. Часы на стене показывали половину первого. Он слушал, пока не закончилась последняя часть. Потом выключил приёмник, погасил свет и лёг в постель. День был насыщенный, и он быстро заснул.

Июнь 1938 года, Кабул.

Жара в городе нарастала с каждым днём. Солнце палило с утра до вечера, и даже по утрам воздух уже был тёплым. Бертольд фон Кляйн просыпался задолго до рассвета, умывался водой из кувшина, надевал простую рубаху и шаровары, наматывал чалму. Животные в загоне у Мирзы встречали его привычным фырканьем: кобылы поднимали головы, мерин переступал с ноги на ногу, ослы жевали сено в углу. Он проверял верёвки, корыта с водой, ясли — всё должно было быть готово к выходу.

Две недели задержки прошли в мелких делах. Бертольд ходил на базар, прислушивался к разговорам, покупал лепёшки, сушёные финики и миндаль. Люди обсуждали цену на пшеницу, обмелевшую реку, караваны в Газни. Слухи о двух немцах — инженере и враче — всё ещё бродили, но уже реже. Кто-то говорил, что они уехали в Джелалабад, кто-то — что это просто торговцы из Европы.

Бертольд проверял старый караван-сарай за рекой: там были только свои люди, никто чужой не появлялся. Хабибулла собрал семерых погонщиков и старика-проводника из Шер-Гали. Задаток — тридцать пять афгани погонщикам и десять проводнику — раздали по одному, в разных местах: у колодца за городом, в саду у реки. Люди согласились ждать: пять афгани каждому хватило, чтобы купить еды для семей. Хабибулла объяснил задержку поздним сходом снега в горах и тем, что тропы ещё не везде открыты. Никто не возражал. Главное — был задаток.

Теперь пришло время пустить в ход план с ложным караваном. Бертольд решил отправить небольшой отряд на юго-восток, в сторону британской Индии. В нём не должно было быть настоящего груза — только обычные товары для вида: мешки с хлопком, сушёные фрукты, немного риса и чая. Оружия почти не брали: по одной старой винтовке на троих, тех, что можно купить на любом базаре. Никаких ящиков с Lee-Enfield, никаких гранат. Всё это осталось спрятано на складе у старого караван-сарая под мешками с хлопком — для настоящего каравана, который пойдёт позже и другим путём.

Сам Бертольд с ложным караваном не шёл. Он оставался в Кабуле, следил за слухами и готовил основной выход. Погонщиков для ложного отряда Хабибулла нашёл отдельно — четверых местных из нижнего квартала, тех, кто любил поговорить. Им сказали, что это основной караван с важным товаром и плата будет хорошей. Бертольд велел Хабибулле специально намекнуть в чайханах: мол, Абдулла-джан отправляет большой караван в сторону Джелалабада и дальше, к границе, с ценным грузом. Слух должен был дойти до британских ушей — через торговцев, через осведомителей, через тех, кто всегда передаёт новости за рекой.

Утром ложный караван собрался за городом, в небольшом саду у дороги на Джелалабад. Восемь мулов и четыре осла стояли в ряд, навьюченные мешками. Погонщики — четверо крепких мужчин в простых рубахах и чалмах — проверяли верёвки. Хабибулла подошёл к Бертольду, когда тот стоял в стороне.

— Всё готово, — сказал Хабибулла тихо. — Они думают, что везут важный груз. Я намекнул, что в мешках что-то ценное. Они будут болтать по дороге, как мы и хотели.

Бертольд кивнул и дал последние указания:

— Идите медленно. Останавливайтесь в кишлаках, покупайте еду, говорите с людьми. Пусть все знают, что караван от Абдуллы-джана идёт к британской границе. В Джелалабаде заночуйте у знакомого чайханщика — того, что всегда всё передаёт дальше. Если спросят про груз — отвечайте уклончиво, но так, чтобы подумали о чём-то серьёзном. Оружие только для вида, не показывайте лишнего. Вернётесь — получите остаток платы.

Погонщики сели на мулов. Караван тронулся по пыльной дороге, ведущей на юго-восток. Бертольд смотрел, как они удаляются между глиняных дувалов и садов с гранатовыми деревьями. Потом повернулся и пошёл обратно в город окружным путём.

Караван шёл первый день без приключений. Мулы шагали, ослы иногда останавливались у придорожных кустов. Погонщики разговаривали между собой.

— Абдулла-джан не зря платит, — говорил один, по имени Рахим. — Груз тяжёлый, но ценный. Говорят, везём что-то для торговли с англичанами.

— Тише ты, — отвечал другой, Гулям. — Не болтай зря. Но да, плата хорошая. В Джелалабаде отдохнём.

Они проехали мимо небольших кишлаков, где женщины месили тесто на плоских камнях, а дети бегали с кувшинами. В одном месте остановились у ручья, напоили животных, купили лепёшек у местного торговца. Рахим специально сказал погромче:

— Мы из каравана Абдуллы-джана. Идём далеко, к самой границе. Груз важный, не простой.

Торговец кивнул, глаза его блеснули любопытством.

К вечеру караван дошёл до небольшого селения. Заночевали у чайханы, где хозяин знал многих. Погонщики ели плов, пили чай, и разговоры о караване разошлись по всей чайхане.